Она понеслась туда, где мерцали, маня, заветные буквы, распахнула дверь и уперлась носом в старую кирпичную кладку. Никакого выхода не оказалось. Коридор опять сыграл с ней злую шутку. Надпись «Выход» замигала – не зеленым уже, а тревожно красным светом, надрывно взвыла сирена… Сигнализация?
Ольга села на кровати, закрыв лицо руками, тяжело дыша – как всегда после кошмара. Продышавшись, отняла ладони от лица, огляделась. В комнате стоял серый полумрак, не разберешь, ночь или утро. Верещание не смолкало. Никакая это не сигнализация, конечно.
Ольга выключила будильник, покосилась на Надежду. Та храпела без задних ног. Из пушки пали – не разбудишь.
Ольга сунула ноги в тапки, влезла в свитер и поплелась в умывалку. Ледяной водой в лицо – и сон как рукой снимает. Холодно, правда, очень, но это ничего. За работой быстро согреешься.
У всех остальных на фабрике рабочий день начинался в семь утра. А у Ольги – в пять. До прихода рабочих она должна вымыть цех размером с хорошее футбольное поле.
Ольга как раз домывала дальний угол, когда появился Павел Семенович.
– Здорово, Громова! – Мастер приподнял кепочку.
– Доброе утро, Павел Семенович!
– Все трудишься?
– Тружусь.
– А Ирка-то? Опять на больничном?
Ольга кивнула.
– Ну трудись, трудись, – разрешил Павел Семенович и, прошествовав в свою застекленную кабинку в углу цеха, принялся разворачивать газету, в которой носил бутерброды.
"…К вечеру Ольга так уматывалась, что едва хватало сил добраться до общежития и завалиться на кровать. Она лежала, закинув руки за голову, пристроив рядом Машкиного слона, и слушала, как Надежда хрустит яблоком или сухарем, как шелестит страницами очередного женского журнала. Соседка по комнате постоянно что-нибудь грызла и ползарплаты тратила на журналы про звезд и секреты похудания.