Но по нему было видно: не хотел.
– Кто ты такая? И зачем ко мне взываешь? – со скукой в голосе поинтересовался дух.
Говорил он на центинском, и я возликовала. Значит, это был все-таки Густав Тэрис, и я по неосторожности не вызвала никого другого из соседних могил, где лежали почившие жители Гуртеша.
– Хотя я и так обо всем знаю, – добавил Тэрис. – Вам, глупым магам и неумелым магессам, не дает покоя артефакт моего доброго друга Джеймса Офина. – Вновь посмотрел на меня: – Лучше бы замуж вышла, право слово! Красивая же девица… Вместо этого полезла невесть во что!
– Вообще-то, у меня только некромантия слабая, – обиженным голосом заявила ему.
Дух Тэриса вместо ожидаемого мною рассказа развернулся и засобирался меня покинуть. Ну да, вернуться в свою могилу, наплевав на несколько заклинаний Призыва!
– Погодите! – воскликнула я в отчаянии.
Дух все-таки остановился. Завис над своим надгробием с нечитаемой в полумраке надписью.
– Но почему никто из вас, глупых потомков, ни разу не поинтересовался, что важно для меня?! – повернувшись, ядовитым тоном произнес он.
И я моргнула.
Это был довольно-таки неожиданный поворот – ни в одном учебнике по некромантии не говорилось о том, что у мертвецов могут быть собственные желания и потребности.
– А что именно для вас важно, господин Тэрис? – спросила у него. – Вы правы, с самого начала разговора я повела себя довольно легкомысленно и эгоистично. Мне нужно было уделить вам больше внимания. Возможно, в свете вашей ситуации…
– Моей ситуации?!
– Того, что вы мертвы уже три сотни лет, – осторожно сказала ему, вспомнив, что духи более обидчивы, чем обычные люди. – Я читала, что в таких ситуациях призванные души в состоянии улавливать эмоции.
Он смотрел на меня и молчал.
– Расскажите, что для вас важно, – не сдавалась я. – Обещаю, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вам помочь!
Тэрис склонил голову, но покидать меня все-таки передумал. Колыхался в воздухе рядом со своим надгробьем, продолжая размышлять.
– Ну что же, три сотни лет я искренне мечтаю лишь об одном, – наконец произнес он, и в его голосе мне послышалось недовольство.