— Сядем? — предложила я и первая прошла к столу, сразу забравшись на лавку, так, что можно было сесть только напротив меня, но не рядом.
Но когда Алан играл по чужим правилам. Он может и выглядит как дикарь, и поступки у него тоже такие же, но то, что он умён, того не отнять.
Алан легко приподнял меня, и подвинул так, чтобы усесться рядом.
Я подумала: — «Хорошо, что не посадил к себе на колени, а то с него станется».
Мужчина улыбнулся и сказал, как-то странно протянув гласные при произнесении моего имени:
— Вот теперь рассказывай, Ма-аргаре-ет.
Я кратко рассказала о своих злоключениях, постаралась без эмоций, но совсем, конечно, не получилось, где-то они прорывались. Особенно на моменте обиды, когда я две недели плыла с ним на одном корабле, но никто об этом так и не узнал.
— Значит, ганзейцы тебя похитили, — я заметила, что кулаки Алана сжались.
— Они ничего тебе не сделали? — сквозь сомкнутые зубы спросил Алан.
— Нет, — ответила я, — они обращались со мной как с леди, и со мной была монахиня, так что с этой стороны у меня к ним претензий нет.
— Я видел монахиню на корабле, — вдруг произнёс Алан и ударил кулаком по столу, — но я даже подумать не мог, что ты там с ней!
Он на какое-то время замолчал. Слышалось только его дыхание, а я смотрела на мужественное лицо, в неровном свете лампы казавшееся постоянно изменяющимся, словно по нему пробегали волны мыслей.
Наконец Алан прервал молчание, видимо, что-то для себя решив:
— Ты хочешь вернуться домой? Или останешься со мной? Моё предложение в силе.
Я рассмеялась:
— А как же та девушка, с которой ты целовался на площади?
Алан, вопреки моим ожиданиям, не смутился, а довольно улыбнулся:
— Леди ревнует?
От неожиданности такого вывода я возмущённо вскрикнула:
— Что? Нет!
И это почему-то прозвучало, как оправдание.
Лицо Алана стало ещё довольнее:
— Леди ревнует, — произнёс он уже в утвердительной форме.
Потом серьёзно сказал:
— У тебя нет причин для ревности, здесь, — и он ударил себя кулаком по груди, — только ты."
"Женщина из двадцать первого века во мне хотела пошло пошутить, но я вдруг поняла, что я уже не в своём времени, а до моего века ещё не меньше десяти столетий, и мне вряд ли удастся вернуться или заставить всех вокруг думать так же, как я.