Это мог быть даже кто-то из его подчиненных, которого он уволил за нерадивость.
Это мог быть кто угодно, кого он мог знать преотлично. А мог быть кто-то и незнакомый. Маньяк какой-нибудь. Хотя это вряд ли. Маньяк, о котором писала пресса, убивал женщин. Молоденьких, прехорошеньких. Он перерезал им горло. И не держал в заточении. Он просто вел их в укромные места и…
Он пока был жив. Не знал, как долго это будет продолжаться. И не знал, как долго он будет желать оставаться в живых.
Сколько он пробыл здесь? Он сбился со счета. И давно перестал считать миски, из которых его тюремщик вливал ему в рот что-то питательное и безвкусное.
— Это хороший сбалансированный продукт, — уверял его странный шепот. — Ты долго не подохнешь, питаясь этим. Только бы вот еще не гадил, и вообще было бы хорошо. А ты гадишь и гадишь… Нехорошо, Алекс! Я не могу за тобой убирать. Это мерзко. Может, заставить тебя жрать все это, а? Как считаешь?.."
"Сашу мутило от мерзкого шепота, от перспективы жрать собственное дерьмо, он трясся всем телом и бормотал что-то умоляющее.
Он услышал звук поворачиваемого ключа в замке, когда уже пытался отключиться. То есть уснуть, если болезненные провалы его сознания можно было назвать сном. Дверь открылась, пуская в темный подвал луч света. Он чувствовал его кожей. Чувствовал даже сквозь плотную шерсть шапки. Свет! Ему так не хватало его все это время.
— Как ты тут, дружище? — со странным сочувствием прошептал его тюремщик, присаживаясь перед своим пленником на корточках.
— Что тебе надо? Что тебе от меня надо? Если все это из-за Ольги, то, умоляю, прости! Я никогда больше… Клянусь, никогда не стану посягать на чужую женщину!!!
— И это правильно, — послышался странный тихий смех. И чужая рука неожиданно потрепала его по ноющему плечу. — Чужое брать нельзя, Саша!
В этом жесте ему неожиданно почудилось нечто дружеское.