Прежние запасы кончились.
Николай Федорович и обрадовался. Почти полгода человечьего голоса не слышал. А тут — свой, из Трудового! Ну и что, если из условников, из воров? Кого ж из путевых сюда заманишь?
Насадил на вертел пару куропаток для гостя. Накормить — святое дело. И, пожарив их, разделил хлеб пополам.
Гость вроде как онемел поначалу. Хлеб не брал. Все про охоту интересовался. Спрашивал о пушняке.
Начало сезона неудачным было. Всего-то и поймал на капканы да в силки пяток горностаев и одну норку. Много ли за них возьмешь? Больше харчей изведешь да сил угробишь, по тайге продираясь.
Показал Притыкин свою добычу Тимохе. Тот топор в дальний угол выкинул. Вроде как расстроился. Помрачнел. А дед давай об охоте, о тайге рассказывать. В напарники звать. Мол, все секреты передам. Стар становлюсь. Болею часто. А заимке без хозяина оставаться нельзя.
Тимофей, слушая его, съел хлеб, куропаток. И не заметил, как ночь наступила. Остался у деда, чтобы назавтра, нарубив дров, в село вернуться.
Николай Федорович смотрел на него, понимая все.
Тимофей в ту ночь долго не ложился спать. Смотрел на старика вприщур. Слушал вполуха.
— И это ты за месяц поймал? — кивнул на горсть шкурок.
— Что делать? Разогнали люди пушняк. Лес валят.
Тимофей соглашался. Из любопытства иль от нечего делать всю ночь проговорил со стариком. А утром, когда Притыкин пошел проверить ледянки и петли, навязался в попутчики…
Николай Федорович помнит и теперь, как гонялся мужик по сугробам за огневкой. Живьем хотел поймать. Но пришлось помочь. Уложил из мелкашки рыжую. Иначе сбежала б.
Тимоха, как дитя, радовался, услышав, что дед отдает ему лису. Не сразу поверил. Внимательно наблюдал, как снимал старик шкуру со зверя.
На второй день сам вызвался заряжать капканы приманкой, учился ставить их под елями и пнями, под корягами.
Леденели от холода пальцы, снег набивался в сапоги. Но Тимофей был жаден. Свои капканы запомнил все. И ждал…
Старик, глядя на него, о своем думал: «А где нынче доброго охотника сыщешь? Добрым его лишь тайга сделает.