Там некогда, работать надо. А здесь, у костра, никто не помешает.
— Ну, я понимаю, свои оборзели. Перебор получился. Но почему не обратиться к своим властям за помощью, зачем с немцем пришел, сработал им на руку? Неужель в собственном доме сами не сумеем порядок навести? Иль не можем без чужого дяди? — возмутился Новиков.
— К кому идти? К тем, кто моих убил, так? Они и по мне вскоре розыск объявили. Сообщили родственники, — нахмурился старик.
— В прокуратуру надо было.
— Да что вы, гражданин начальник! Кто ей поверит? Нет у нас законов.
— То-то повсюду люди слезами умываются от тех законов. Тут уж не до них, выжить бы как-нибудь.
— И все ж прав старшой. Плохо, хорошо, но в своей семье разбираемся сами, без соседей. И тут, я думаю, согласиться в полицаи, чтоб своего убить, дело последнее, — вставил Генка.
— Своего? Это свои моих детей поубивали? Свои — мою семью порушили? — вскочил старик. Его губы тряслись. — Ты роди, вырасти их, потом поймешь, как они дороги, как нестерпимо больно их терять.
— Зачем же с помощью немцев это делали? Иль самому духу не хватило? — шпынял Генка.
— Немцы ловили. Я опознавал и казнил. Сам. Одному мне не поймать бы их всех. А тут помощь. Какая мне разница от кого? Я ненавидел их больше, чем все вместе взятые фрицы. Я готов был остаток жизни раздать за каждого пойманного обидчика и убийцу моих детей. Мне было наплевать, кто помогает мне и кому на руку моя злоба.
Старик упал, из его рта пошла пена, он задергался, забормотал что-то непонятное.
— Снова приступ…
— Ребята! Эй, мужики! Держите его. Окалечится, помогите! — просил Тит, с трудом удерживая беснующегося старика.
Шмель указал фартовым взглядом. Те скрутили человека. Придержали. Едва приступ прошел, выпустили из рук.
Старик лежал у костра на заботливо подсунутой под него телогрейке.
— Давно эго? — спросил Шмель.
— С того самого дня. Как ребят моих убили. В тот день трепать стало. Когда вспоминаю их — начинается. Мне бы внуков нынче баловать. На санках катать, будь сыны живыми. Да Бог не дал радости.