Без них жизнь здесь невыносима. Ждали пекарей, поваров, врачей и парикмахеров, нового директора леспромхоза. Ждали завклубом. Уж этого все ждут — киношки крутить станет. Про жизнь, про войну, про любовь мечтали условники. И торопили сами себя.
Пятнадцать домов. Как игрушки. С крыльцом для хозяина, с калиткой для всех, со скамейками для стариков. Всех уважили. И загадывали: кто приедет первым, чья семья? Сколько душ в ней?
Равнодушными к этим событиям оставались лишь фартовые.
Кузьма тоже торопился. Попросил двух подручных — ему и одного не дали.
Выложив селедку и тройку картох, заставил поесть, а сам, засучив рукава, за раствор взялся.
Печнику еда не лезла в горло. Он, подойдя к участковому, попросил:
— Послушай меня, Семен. Может, чего и не так ляпну. Да только пойми, не могу молчать.
Дегтярев насторожился. Присел.
- Ты помнишь, зимой фартовых искали, что Тихона зашибли. Так и не нашли их?
— Висячка у следователя в активе.
— Они на дно залегли. Спрятались, так по-фартовому это зовется. Но я знаю, где прилепились. У деда Трофимыча, на участке. В баньке его живут. Трое. Своими глазами видел и слышал их.
— Кузьма! Да ты что? Если так, то мы их сегодня накроем! — подскочил Дегтярев.
— Ночью их брать надо. Глубокой ночью. И со всех сторон обложить, — волновался Кузьма.
— Если мы их накроем, я тебе век обязан буду! — надел Дегтярев китель и добавил: — Пришлю к тебе кого-нибудь из мужиков на подмогу.
Тут же выскочил в дверь пулей. А к Кузьме вместо него прислали двоих условников.
Печник весь этот день был сам не свой. Как-то там, в Тро- фимычевой глухомани, сложится сегодняшняя ночь?
Допоздна не возвращался в барак. Работал остервенело. Словно не для кого-то, для себя, в своем доме печь клал. Отвлечься бы… Но перед глазами мелькали тени в окне баньки…
Лишь в полночь выехала милицейская машина из Трудового.
Никто из условников не увидел, не услышал ничего подозрительного. Даже дотошные фартовые, что успевали пронюхивать первыми каждую новость, спали безмятежно в своих бараках.
А машина уже миновала Трудовое и, проехав пару километров, свернула в тайгу, на тележную, не укатанную шинами дорогу, ползла по ней, вздрагивая всей требухой, тряся на каждой кочке боевой наряд.