Нас усаживают на ковры и подушки в торце импровизированного длиннющего стола рядом со Старейшинами, кормят сырыми фруктами и мясом, потом мясом, тушенным с фруктами, потом еще в каких-то комбинациях, и все это под хримгу и фруктовое вино. Впрочем, алкоголь я игнорирую, а то еще развезет из-за папаши… не стоит Азамату праздник портить. Да и вообще, кто-то же должен будет сесть за руль.
Под конец застолья начинает темнеть. Азамат уже давно растянулся во весь немалый рост на ковре и пристроил голову мне на колени. Я же каверзно расплела ему волосы и сижу, глажу по всей длине, сколько дотягиваюсь. Он только что не мурчит. Народ вокруг уже даже перестал тыкать в меня пальцами и шушукаться. Кажется, все приняли как должное, что у Байч-Хараха ужасно ласковая жена.
Начались песнопения. Интересно, что бородатые Старейшины принимают в них живейшее участие, и у многих даже вполне приличные голоса. С моей пролетарской точки зрения гораздо приятнее, чем у профессионального певца, который надрывается вместе с музыкантами. А вот бритые Старейшины рта не раскрывают.
— А почему духовники не поют? — спрашиваю сонного Азамата.
— Еще бы они запели, — усмехается он. — Если духовник поет, то получается молитва-заклинание, ну знаешь, гуйхалах. А вон тот Старейшина… который нам хомы заговаривал… он и говорить не может, такая в нем сила. Чуть губами шевельнет, уже чудеса творятся. Любовь богов даром не дается, знаешь ли.
Ох, знаю. И очень надеюсь, что Азамат уже заплатил за сто лет без бед. Я поднимаю лицо к небу и возношу свой собственный молчаливый гуйхалах, чтобы все дальнейшие сражения в жизни он выигрывал так же легко, как сегодняшнее. Музыка подхватывает мою просьбу и уносит в темнеющее небо над головами счастливых людей."