В глазах бывшего друга появился нехороший блеск. – Только попробуй, и я сделаю так, что ты лишишься всего.
– Это ты лишишься всего, – ответил он с взявшимся непонятно откуда спокойствием. – Если быть точнее, уже лишился. Думаешь, она правда любит тебя? Настя с тобой только из-за статуса. Она давно тебе не принадлежит, Воронцов. Она ещё тебе не сказала?
В попытке не поддаться я всё сильнее сжимал челюсти. Стоило отпустить себя, и я бы его прикончил. В памяти всплыли слова, сказанные когда-то Настей: в спорте важно подавить соперника ещё до того, как начнутся соревнования.
Друг тоже частенько этим пользовался. Возможно, и сейчас. Губы его изогнулись. Он вышел из кабинета, хлопнув дверью. Я посмотрел ему в спину. Чёрт! Нет, Настя не могла связаться с ним у меня за спиной. Или…
После короткого стука дверь снова открылась.
– Евгений Александрович, – вошедшая секретарша подала мне папку. – Ваши билеты и документы, которые вы просили подготовить для командировки в Санкт‑Петербург.
– Спасибо, – взяв бумаги, ответил я и посмотрел на пустой дверной проём."
"Мысли роились в моей голове. Доверяю ли я своей жене? Да. Но… Доверяй, но проверяй. Коридор квартиры Литвинова, его халат на ней… Доверяю ли я своей жене? Да? Нет, чёрт подери. Не доверяю, особенно в том, что касается моего так называемого друга.
Настоящее
– И что же ты знаешь?
Холод наполнился презрением. Настя отвернулась, но на лёд не посмотрела.
– Я не вернусь к тебе, – резко сказала она. – Никогда. Я могла бы простить тебе многое. Практически всё, Женя. И даже готова была простить. Но простить тебе отнятую мечту, – она покачала головой, – нет. Ты прекрасно знал, что я всю жизнь шла к той Олимпиаде. Но это тебя не остановило. Тебя не остановили ни мои слёзы, ни мои желания. Ты никого не любишь, кроме себя, ты ни с кем не готов считаться.
Каждое её слово было пронизано льдом. Каждая буква каждого грёбаного слова.
– Ты не получишь развод, – процедил я, стараясь, чтобы меня не услышал никто, кроме неё.
Настя молчала. В её молчании было презрение и превосходство, от которых я почувствовал себя бессильным. Проклятье! Это оказалось даже хуже пронизанных холодом слов.