Отлично вижу, что Резник не в духе. Это читается в каждом его движении, в том, как напряжены плечи и плотно сжаты губы.
— Могла бы и трубку взять, Майя. Или хотя бы ответить на сообщения. Я, знаешь ли, уже не в то возрасте, чтобы меня отфутболивать. И ты не настолько наивная дура, чтобы всерьез верить, что это сработает.
Его нарочитое «дура» тоже совершенно не случайно.
— Я спала, — вру почти не моргнув глазом. — Вчера был тяжелый день. И вечер. И ночь.
— Я заметил, — голос Резника сочится неприкрытым раздражением.
Он поворачивается ко мне, и я вижу, как ходят желваки на его скулах. Темные глаза буравят меня насквозь, и в них нет ни капли того тепла, которое я видела в Швейцарии. Только холодный, оценивающий взгляд Потрошителя — того самого, про которого я при первой ж встрече подумала, что от него лучше держаться подальше.
— Если ты приехал читать мне нотации о том, как я должна отвечать на звонки своего начальника в свой законный выходной, то можешь разворачиваться и…
— Я приехал, потому что у меня, в отличие от некоторых, есть такое понятие, как «обязательства»! — рявкает он, перебивая меня на полуслове.
Его лицо искажается от злости.
— У тебя были обязательства, — повторяю я ледяным тоном, чувствуя, как внутри все закипает от обиды и гнева. — А передо мной, значит, никаких обязательств у тебя нет? Например, провести со мной хотя бы один сраный вечер, потому что это мой День рождения, и потому что он всего раз в году, и твоя сраная малолетняя истеричная проблема могла бы просто пойти нахуй?! Или это другое, Владимир Эдуардович? Это, блядь, другое?!
Я сама не замечаю, как перехожу на крик.
— Я был занят! — орет в ответ Резник, размахивая руками.