Его маты уже почти через слово.
Или совсем вместо них?
Двери лифта разъезжаются, Дубровский за руку выуживает меня в коридор.
Я с трудом нахожу силы, чтобы показать направо.
С моими замками он справляется вообще без проблем, как будто делал это сотню раз.
Снова приподнимает и переставляет меня через порог.
Второй рукой толкает дверь. Она закрывается с легким щелчком.
Гостиная наполняется приглушенным теплым светом, а мне отчаянно хочется, чтобы было темно, чтобы он не видел, как у меня горят щеки. Как у меня, блин, все везде горит.
Мое пальто Слава стряхивает на пол.
Опускается передо мной на одно колено, снимает с меня туфли, ведет ладонями вверх, под платье, находит край колготок.
Сдирает к черту вместе с бельем.
Я с трудом дышу, во рту комок слюны.
Целоваться с ним хочу — просто пипец. Как будто одного раза было достаточно, чтобы стать зависимой от стального шарика в его языке.
— Платье снимай, Би, — командует снизу, пока ладони властно скользят по ногам, закручиваются внутрь, до развилки.
Я подхватываю края, тяну вверх.
Тонкая шерсть послушно соскальзывает с кожи.
Бросаю куда-то.
Слишком поздно осознаю, что стою перед ним уже абсолютно_голая.
Пальцы Дубровского раздвигают мои складки.
— Ты, блядь, мне на руку течешь, Би. — Проглаживает ребром ладони, задевая клитор и влажный вход. — Пиздецкая девочка. Охуеть тебя задорно ебать будет.
Поднимается, подавляет своим ростом.
На секунду кажется, что сейчас снимет рубашку, но он перехватывает мои запястья, разворачивает спиной к себе, растягивает мои ладони по стене.
Я плавлюсь только от осознания, какой у него вид на меня сзади.
А потом — когда понимаю, что этот гад нарочно поставил меня к зеркальной панели.
И я отлично вижу, как он достает из брюк квадратный фольгированный пакетик, зажимает его зубами. Расстегивает ремень, лениво тянет вниз ширинку, приспускает боксеры.
Я это скорее понимаю по звукам, по хищному выражению офигенно красивого лица.
Сдирает край с пакетика, раскатывает латекс.
Хватает меня за бедра, не давая ни секунды на передышку.
Нажимает на вход.
Твою мать, он… большой?
Только слегка надавливает, а ощущение такое, будто раскрывает до предела.
Я сконфужено зажимаюсь.
В мое отражение смотрит дьявольское порочное серебро.
Цокает языком.
Поднимает мои бедра выше, подстраиваясь, насколько возможно, под нашу разницу в росте.
Я пытаюсь вильнуть.
Зря.