— Я и сам имел право его убить. Подобные проступки не прощают. А я лишь велел высечь обоих за непослушание.
Наоми прикрыла глаза, осознавая услышанное.
— Откуда мне это знать, если ты совсем ничего не говоришь мне, не рассказываешь? — горьким, надломленным голосом спросила она.
Минамото шагнул вперед и остановился напротив жены, встретив ее одновременно уставший и гневный взгляд. Скрестив на груди руки и вздернув подбородок, она смотрела на него без какого-либо страха или раскаяния. На бледном, нежном лице вновь краснели ссадины и царапины.
А ведь только совсем недавно до конца зажили предыдущие.
— Зачем тебе вообще что-то об этом знать? — он вскинул бровь.
— Как ты себе это представляешь? — Наоми хмыкнула. — Меня похищают, а потом я молчу и покорно считаю, сколько риса нам нужно на ближайший месяц?
— О таком я могу только мечтать, — Такеши развеселился неожиданно для самого себя.
Жена пропустила его выпад мимо ушей.
— Это просто невозможно представить. Ты хочешь, чтобы я не задавала никаких вопросов и не досаждала тебе своим глупым любопытством.
— Но так не бывает одновременно! Как же ты сам не видишь? Или одно, или другое. Или покорная немая жена, которая не задает лишних вопросов; либо жена, которая такие вопросы задает, но занимается также и всем тем, чем ты хотел бы, чтобы я занималась!
Где-то в глубине души Такеши был по-настоящему впечатлен.
— Хорошо.
Как же трудно далось ему это признание!
— Хорошо, — повторил Такеши, смирив свою гордыню. — В твоих словах есть зерно разума.
Наоми подняла голову и не удержалась от ликующей улыбки. Он признал, что она права. Признал!
Минамото вернулся обратно и сел за низкий стол, жестом пригласив жену разместиться напротив. И вновь испытал неприятный укол, наблюдая, как осторожно она опускается на футон, оберегая спину и лодыжки, по которым пришлись удары хлыста. На ее тонких запястьях на второй день еще пуще расцвели уродливые, багровые полосы от пут, которыми ее связали.