Вы можете вернуться на кафедру, продолжать работу над диссертацией.
Я отметила про себя – и все равно он не допускает мысли о том, что его дочь сама виновна в том, что с ней происходит, и что деньги она тоже брала сама, лично для себя, чтобы покрыть долг. Но нет – отцовское сердце так и не смогло принять такую правду. Кто угодно виноват – но не его дочь.
Ольга же удивила меня:
– Спасибо, Валентин Станиславович, но… я не вернусь.
– Но как же… вы ведь уже готовы к написанию диссертации…
– Я не буду ее писать.
Нарбус посмотрел на меня, и мне осталось только плечами пожать – я тоже слышала об этом решении Ольги впервые. Но пусть – может, ей так будет проще. На самом деле я не могла даже представить, как она будет приходить туда, откуда ее с таким позором выгнали, обвинив в том, чего она не совершала. Я бы не смогла…
Оперативники меж тем планомерно осматривали подвал, делали снимки, вели протокол – все своим чередом.
– Дядя Моня, – шепотом пробормотала я, отвернувшись так, чтобы работавшие в подвале опера не смогли меня слышать, – а у меня ведь есть запись признаний этого Михаила, в кармане лежит диктофон. Что делать?
– Делай вид, что тебе плохо… – тоже еле слышно пробормотал старый адвокат. – Я тебя наверх выведу, и мы быстро в машине пленку перекатаем, чтоб два экземпляра было.
Я так и сделала – уж что-что, а изобразить сердечный приступ моих актерских данных вполне хватило.