Хорошо бы их сперва рассортировать по тяжести заболеваний, иначе некоторые из них могут не дожить до рассвета.
Сестра милосердия нетерпеливо указала на истекавшего кровью матроса в простреленной насквозь тельняшке:
– Доктор, этого в первую очередь!
Раненый натужно дышал, закатывая к потолку белки глаз."
"Пока доктор перевязывал моряка, за спиной захрипел дед; кинулся к нему – принялась кричать толстая баба с раздавленными на революционном митинге ногами. Через час работы спину у Тимофея ломило так, словно он разгрузил баржу с углём, очень хотелось пить, но не было времени добежать до бачка с кипячёной водой, стоявшего в углу на треногом табурете.
Порой Тимофею казалось, что он остался последним врачом на всём белом свете. «Наверное, то же самое чувствовал на фронте Всеволод, когда остался единственным командиром батареи на весь полк», – думал он, вправляя путиловскому рабочему вывихнутую на большевистской демонстрации челюсть.
– В следующий раз молчи, – в сердцах прикрикнул он на путиловца, страдальчески закивавшего головой в знак согласия.
То, что серый зимний день за окном плавно перетёк в непроглядные сумерки, Тимофей обнаружил лишь взглянув на часы, пожалованные ему самим императором. Они представляли собой серебряную луковицу с крышкой, украшенной державным символом – выгравированным на ней двуглавым орлом.
Сейчас, когда государь с семьёй был под арестом, часы стали особенно дороги Тимофею, храня в себе память о великом человеке, державшем их в руках.
Он сам месяц назад отвёз её в очаровательный городок Вестерос, что неподалёку от столичного Стокгольма, куда незадолго до переворота Зинин отец господин Арефьев был послан на завод «Хугсварна» представителем от Департамента судостроительной промышленности.
– Тима, мы с Кристиной отдохнули, попили чаю и уходим, – вывел его из задумчивости спокойный голос Всеволода, – оставайся в больнице, пока не рассветёт. Не подвергай себя ненужной опасности.