И что?
– Я сижу в общей камере.
– И что?
– Пока ничего.
– Ну, вот видите! И дальше все будет в порядке. Поверьте, я не стал вносить в ваше личное дело информацию о вашей службе. Служили в армии, и все. И сам об этом никому не говорил. Так что все будет хорошо…
– И все-таки в камере для бывших сотрудников мне было бы спокойней.
– В таких камерах сидят, в общем-то, нормальные люди. Офицеры, старшины, сержанты. Думаете, им приятно будет соседство с человеком, на счету которого семь жизней?
– Это упрек?
– Как хотите, так и думайте, – равнодушно пожал плечами Перехлестов.
– А одиночная камера? – внутренне содрогнувшись, спросил Антон.
Он уже знал, где находятся такие камеры. В подвальном этаже тюрьмы. Земляные полы, вечная сырость, плесень на стенах. Оказаться в такой камере – все равно что похоронить себя заживо. Во всяком случае, так утверждали зэки.
– Это камеры для смертников. Вы, Антон Андреевич, готовите себя к смертному приговору?
– Нет, но…
– Вам плохо в обычной камере?
На несносную жизнь Антон пожаловаться не мог.
– Ну, сравнительно ничего.
– Затем тогда об одиночке спрашиваете?
– Да так, на всякий случай.
– Думайте о хорошем, Антон Андреевич. И оно к вам обязательно придет. Хоть и через двадцать лет, но все же…"
"Антон смирился с тем, что двадцать лет будут вычеркнуты из жизни. И даже не думал об этом. Потому что его пугала гораздо более страшная перспектива – крест на самой жизни. Выстрел в затылок, и прощай, мама… Выть хотелось от таких мыслей.
– Если вопросов больше нет, приступим…
Перехлестов уточнил несколько моментов из его короткой «героической» эпопеи и под конвоем выпроводил из помещения для допросов.
Но в камеру Антон не попал. Арестантов как раз строили на прогулку, когда он подошел к ней. Пришлось и ему влиться в организованную толпу.
Небо в клеточку. Не думал он прежде, что такое выражение станет для него реальностью. Но страшное произошло, и теперь он может любоваться мозаикой облаков через сетку над головой. А часовой на вышке вгонял своим видом в тоску.