Похожа она больше всего на возню, потому как оба не хотят бить друг друга всерьез, а просто вымещают на боках и спине приятеля свое дурное настроение. Стрельников в драке, которая происходит по сути прямо у него под креслом, участия не принимает. Сидит, качает ножкой. На физиономии презрение. Очевидно адресованное мне.
— Я вот никак не пойму ты просто дура или еще и сука?
— А что я, по-твоему, любой ценой должна беречь его чувства? А мои кто-то здесь планирует даже не то что беречь, но хотя бы учитывать?
— А они у тебя что ль есть?
Это хрипит с полу полупридушенный Кондратьевым Коршун.
— Вы же все крутые ребята. Настоящие мужики. Каменные лица, стальные яйца. Подумаешь, какая-то то ли дура, то ли сука, то ли курица безмозглая перед носом крутится.
Внезапно понимаю, что мужики мои замерли. Причем все трое теперь пялятся на меня с одинаковым выражением на лицах. И Стрельников из кресла, и Коршун и Кондратом с пола.
Наконец Стрельников страдальчески прикрывает глаза ладонью.
— Бля-я-я… Они у нее. Они как и ключ все это время были у нее, твою мать! Я мог бы догадаться! Я должен был понять, что та метелка крашеная в больнице мне соврала: мол, вещички вашего Андрея сожгли в крематории вместе с ним. Гнида!!! Видел же, что она нервничает…
Кондрат, стряхнув с себя руки Коршуна, который по инерции все еще продолжает держать его за грудки, встает с пола, перешагивает приятеля и делает несмелый шажок ко мне.
— Ты ведь их не выкинула, голуба-душа?
Чуть ли не бегом пересекаем улицу и оказываемся у меня дома. Вещи Андрея все в том же мешке для мусора лежат в кладовке среди прочего дорогого мне хлама. С тех самых пор, как я перевезла их сюда из Москвы, обыскав и не найдя ничего интересного. О чем и сообщаю мужикам. Они только отмахиваются.
Вываленные на пол заскорузлые от засохшей крови тряпки выглядят ужасно.