Ночами сидел, окно до рассвета светилось, все высчитывал, как «Светлому пути» выгоднее на правильную дорогу выбраться. Наутро расскажет Степану о своих расчетах и бровью не дернет, ожидая благодарностей. Говорит будто с неохотой, как о само собой разумеющемся.
Парася-то за Фроловых свечки ставила. Только редко в церкви бывала. До ближайшей церкви пешком не доберешься, а розвальни или сани бабам давали только по большим праздникам и после того, как они вой поднимали и грозили забастовку устроить.
Медведевы и Фроловы жили в двухэтажном доме, принадлежавшем когда-то семье тысячника Маслова.
Парасе не трудно было на всех еду готовить, она много раз предлагала Ирине Владимировне – та отказывалась.
– Если наше питание не нравится, вы скажите, я быстро учусь, вашенского наготовлю, – не унималась Парася.
– Благодарю, Прасковья Порфирьевна! В этом нет необходимости.
Ирина Владимировна ставила на поднос супницу, в которую переливала щи, и шла на второй этаж. Единственное, чего добилась Парася, – мыть за учительницей сковородки, чугунки и кастрюли.
Поначалу Ирина Владимировна и тут воспротивилась:
– Попрошу вас впредь этого не делать!
У Параси слезы на глаза навернулись:
– Да что ж вы нас так изводите за нашу искреннюю благодарность?!
– Поймите вы, мил-человек! – чуть потеплела Ирина Владимировна.
– А если я вам полы помою, то обстоятельства ухудшатся?
Ирина Владимировна улыбнулась. Она редко улыбалась.
– Вы, Прасковья Порфирьевна, удивительная женщина. Степану Еремеевичу повезло.
– Дык и Андрей Константинович на вас не жалуется.
– Надеюсь. Чугунки и кастрюли – ладно, мойте, а полы в наших апартаментах – запрещаю.
Парася потом думала: «Точь-в-точь как свекровь, для которой одалживаться – нож острый. Они совершенно разные – Ирина Владимировна и Анфиса Ивановна, ничего общего ни во внешности, ни в повадке, не говоря уж об образовании. И в то же время похожи какой-то внутренней стерженностью. У меня ее и в помине нет».