Твои прапрабабка, прабабка, мать моя Анфиса Ивановна, да и я, грешным делом, – еще тише забормотала, – могли взять больного за руку или провести ладонью по телу… И… И чувствовали ответ: жив ли будет, умрет ли… Положи свою ручку на мою ладонь. Что чувствуешь?
Он ничего кроме теплоты не чувствовал. Бабушкина ладонь, большая, костистая, белесая, с тонкой, прозрачной от частого мытья кожей, со вспухшими кореньями синеньких вен ничего ему не говорила.
– Ну? – поторопила бабушка.
– Подожди, я слушаю!
– Прыщ, – подсказала бабушка Нюраня, – фурункул или даже карбункул, где у меня вскочил?
Он тужился, хмурил брови, поджимал губы.
– Дурашка! – расхохоталась бабушка, вырвала руку и щелкнула его по лбу.
– У тебя нет прыщей и карбункулов!
– Конечно, нет! И нет никаких фантастических предчувствий, интуиций без знаний и опыта, без многих лет упорной учебы. И врачом тебе становиться не обязательно! Ты будешь жить и выбирать. Стать физиком, как дядя Василий, биологом, как дядя Егор, режиссером, как дядя Степан, художником, как дядя Митя, военным, как твой отец.
– Я выберу медицину, – стоял на своем Эдик. – И буду лечить детей.
– Толстых? От ожирения? – подсказала бабушка.
– От нарушения обмена веществ, – вернул ей внук выражение, которое она употребляла, когда в начале курских каникул водила его по разным врачам-специалистам.
Эдик с отцом нечаянно подслушали, как бабушка Марфа восхищалась преображением Эдика в разговоре с мужем:
– Нюраня, наша умница! Како сотворила со внуком!
– Если бы мальчик сам не хотел измениться, – ответил Александр Павлович, – был рохлей, в отца, то «наша Нюраня» ничего бы не добилась. А пацан стоящий.
Отец Эдика, услышав нелицеприятную характеристику, покраснел, стушевался.
Эдик повернулся к нему:
– Папа, это неправда! Ты не рохля.
У Эдика, как и у Виталия, была слегка выступающая верхняя челюсть с крупными зубами.