Александру Павловичу не понравилось ее молчание.
– Тебя что-то гложет? – спросил он. – Ведь мы обсудили: Аннушке…
– Елене.
– Елене хорошо в монастыре, она нашла свое призвание и выглядит во сто крат счастливее, чем когда была пугливым ребенком.
– Так-то так. Но что я скажу ее родителям, Степану и Парасе?
– В каком смысле? – растерялся Александр Павлович. – Они давно умерли и находятся, – потыкал он в потолок купе, – там!
– Там-то, если свидимся, вдруг заупрекают?
Жена говорила совершенно серьезно, и было заметно, что вопрос этот давно ее волнует.
– Во-первых, если там существует, – глазами показал Камышин на потолок, – то Степан и Парася, так сказать, лично убедились в существовании Бога, его власти, промыслов и руководящей роли. Следовательно, Анн… Елена состоит в штате главного командного штаба. Что родителей не может не радовать. Во-вторых, на этом и на том свете мы с тобой будем рядом, противного я не допущу. Если у тебя возникнут сложности в… разговоре со Степаном и Парасей, то я подключусь, найду аргументы.
«Сейчас она скажет, – подумал Камышин, – что я несу бред».
– Спасибо вам, Александр Павлович! – искренне поблагодарила Марфа. – Как никто умеете меня утешить, от сердца отлегло. Постель постелить, отдохнете?
– Сначала статью дочитаю, – снова скрылся за газетой и пробурчал: – Может, в загробном мире, наконец, станешь меня звать по имени и на «ты».
Степан
Он был ниже ростом братьев Митяя, Егора, Василия, и даже племянник Илюша в шестнадцать лет обогнал его. Его круглые, пятаками, глаза в обрамлении щетинки коротеньких светлых ресниц не имели ничего общего с глазами родного брата Митяя – большими, глубокими, сине-серыми, а ресницы у Митяя – пять спичек.
И та же самая родная мама, глядя на Егора и Василия, восхищалась:
– Настоящей туркинской породы мальчики! Сибиряки!
Степан в разговоре с Митяем и Настей как-то дал волю протесту:
– Что значит «породы»? Они что? Быки? Крупнорогатые парнокопытные? Нет, если в этом смысле, то я молчу.