Да, Степа? Это ваш сын?
– Пасынок, – чуть дернувшись, ответил Александр Павлович.
– Я мать, – промямлила Марфа.
Как иные люди копят деньги – опускают монетки в копилку, так Степка имел свою внутреннюю копилку, в которую собирал жесты людей, мимику, привычки, особенности походки, словечки-паразиты. Капитан вначале был добрым дядей, подмигивал, похохатывал, потом превратился в волка-сыскаря, мол, я все ваши повадки знаю, ты у меня расколешься как миленький. Когда Александр Павлович сказал «пасынок», капитан задумчиво подергал себя за ухо, предложил маме и Камышину присесть.
Александр Павлович потребовал ввести их в курс дела. В чем обвиняют Степана? Капитан дал для ознакомления заявление на шести листах потерпевшей учительницы. Камышин читал и хмурился, Марфа, не дыша, следила за его лицом, изредка бросая взгляд на сына. Степка изображал невинного агнца, это выражение было ей хорошо знакомо и не предвещало ничего хорошего.
– Черт знает что, – пробормотал Камышин, снова перечитал несколько строк. – Бред какой-то. Сами послушайте: «Потом он надел парик Пушкина, но бакенбарды приклеивать не стал, потому что у молодого поэта бакенбардов быть не могло. Уточняю: театральные реквизиты украдены Медведевым после спектакля о юном Пушкине в театральной студии, в которой Медведев состоит…»
– У нас никогда не было спектакля о Пушкине, – сказал Степка.
В итоге капитан их отпустил, сказав на прощание расплывчатое, но строгое:
– Будем разбираться!
Дома на требование матери и Камышина честно признаться, было или не было покушения, Степка закатил глаза:
– Что я, больной? Перед окончанием школы портить себе биографию?
Одноклассникам, среди которых только пятеро знали правду, он предложил давить Жабу ее же методами, то есть жалобами.