"
"Все мои кошмары внутри, подумал он, пойманный в искаженной горячке из пещер, воды, и угля, отраженного в широко распахнутых мертвых глазах. Но рука со щеки поднялась к волосам, невесомой тропинкой прикосновений смахнув прочь призрачное воспоминание чужих пальцев, скользнула через темные пряди и по коже под бровями. Кружили ли кончики пальцев там, где возможно выступали бы рога, он не мог точно сказать. А знал только, что он сухой, дышал и если откроет глаза, это новое видение, вероятно, исчезнет в захватывающей темноте.
И поэтому Тони сделал единственное, что мог: он лежал в усталой благодарности и облегчении, и не двигался, пока легкие, как перышко, пальцы, аккуратные из-за своих когтей, повторяли очертание его скул и морщин в уголках глаз, думая, что он снова уснул.
Где-то во время этого осторожного исследования ложь понемногу превратилась в правду, и Тони, в конечном счете, унесло обратно в сон под ощущения невесомых касаний, бесконечно кружащих вокруг реактора.
Как-то, но это помогло.
***
Пришло утро, а вместе с ним, и одиночество.
Локи отступил в западное крыло. И больше не выходил.
Прошла неделя. Нога Тони снова восстановилась. Клинт и Наташа избегали друг друга, и никто из них не говорил о его попытке побега. Если не считать следов от укуса под бинтами, Тони мог бы подумать, что ничего вообще не изменилось.
Так много перемен, расстроенно подумал он однажды, делая наброски чертежа угольным мелком на бумаге для выпечки. Выманивать у Кухарки еду вместе с предметами, к еде на самом деле не относящимися, оказалось не слишком-то и сложно, но второсортный материал разочаровывал, да и он пока что не собирался начинать рисовать на туалетной бумаге.
Да и потом, он уже ползал на четвереньках по просторной прихожей, в которой на каменный пол падал самый яркий утренний свет. Только там он смог развернуть большой кусок бумаги и не напрягать зрение.
Он создал бы величайший лук, если бы у него имелись современные техника и материалы.
Чертеж традиционного лука получился самым что ни на есть простым, но элегантным.