Жаль, что такое прокатывает только в американских блокбастерах про всякие армагеддоны, где сумасшедший русский в ушанке чинит поломку на космическом корабле кувалдой.
В огромном фойе кто-то нерешительно начал обращаться ко мне:
— Артeм Александ… — и сразу же перешел на шепот: — …рович…
На последнем слоге шепчущий и вовсе перешёл на выразительную рыбью речь свежепойманной форели на воздухе. Потому что я, не глядя и не останавливая бег, сделал такую страшную рожу, что разом замолчали все вокруг.
До общей платной парковки, где я бросил сегодня машину, поддавшись идиотскому порыву прогуляться до комплекса пешком, было далеко. А от черного фольца Бати у меня, естественно, ключей не имелось.
Так что я словил настоящее дежавю. Снова враг, снова бег, снова страх за того, кто дорог… только теперь уже помноженный на два.
Парковая дорожка промелькнула смазанным кадром, будто озвученным чьим-то чужим учащенно-глубоким дыханием.
Тум, тум, тум, тум…
Сердце мощным набатом гнало кровь по жилам в такт широким прыжкам на грани возможной скорости. Мое тело неслось вперeд, превратившись в жесткую реактивную торпеду. А в пересохшем рту с пеной огненной слюны кипело лишь одно слово…
Порву!
Порву за сына. Порву за девчонку.
— Папа! Папа!
Отчаянный голосок Кости, а главное — маленькая фигурка, выбежавшая мне навстречу, — затопили меня освежающей волной облегчения.
— Кость, ты как? — спросил его, ощупывая на ходу.
— Н-не знаю, — пискнул он и дрожащим голосом добавил: — Я убежал, папа…
Судя по интонациям, физического вреда ребенку никто не причинил, и я еле заметно перевел дыхание.
— Слава Богу. Где Катя? Катя где?
— Там!
Костя ткнул пальцем назад за поворот, и я прибавил скорость.
Она вся съежилась на краешке бордюра, обхватив себя руками и крупно дрожала, как жертва грубого насилия.
Мир перед глазами вновь окрасился багровый пеленой ярости и страха. Сам себя не помня, я каким-то чудом ровно поставил сына на тротуар и рванулся к ней.
Поднять. Обнять. Прижать к себе, кроша зубы от дикого напряжения.