У меня возникло такое ощущение, что она так же, как и я не отсюда…
— И у многих мужчин есть гарем? — я в свое время не интересовалась историей востока и понятия не имею, как все устроено, хотя, здесь, наверное, все равно все иначе.
— Помимо правителя, наместников, только далу могут себе позволить гарем, да и то не очень большой, — далу…в моей голове всплыло определение этого слова, как должностное лицо или советник, — Остальные дашо могут иметь лишь жен, но столько, сколько смогут обеспечить.
— А кочевники? Кому они подчиняются? — я вспомнила тряску в арбе.
— Никому. Они сами по себе, но если нарушат закон, то наказание для них будет тоже, что и для жителей города.
— Ага, если их найдут… — я усмехнулась, кочевники напоминали мне пиратов.
— Найдут! Ты просто не знаешь на что способны ищейки правителя, — она уверенно взглянула на меня и я поняла, что прецеденты все-таки были.
— Значит, Рушан хороший человек… а что на счет Нуры? Сколько ей? — встав из-за стола, я подошла к мойке, которая напоминала мне тазик, чтобы вымыть за собой посуду.
— Ей семнадцать и она слишком избалована. Мать ей многое прощает, пока Закир не в курсе. Он держит семью в кулаке. Но воспитанием дочерей, занимаются матери, отсюда и результат…
— Мне стоит ее опасаться? — я встала рядом с сидящей на стуле Асой.
— Не ее… Амину, мать Нуры, вот кого стоит опасаться…
— Надеюсь, у меня получится избегать с ней встреч… — я даже плечами передернула, вспомнив взгляд, которым меня наградила хозяйка.
— Не думаю, она сама с тобой встретится, чтобы показать, кто здесь главный. Голову даю на отсечение, что сначала она дождется отъезда Закира. А пока можешь расслабиться…
— Отъезда? Он часто уезжает? — это совсем не хорошо.
— Да, в городе всего четверо арифов и у них, что-то вроде договора. Ни у одного из них нет желания мотаться в провинции, а надо. Вот они и договорились выезжать туда по очереди. Сейчас очередь Закира. И как только придет запрос на арифа, он уедет.
— А как выражается недовольство Амины? Поднимает руку? — я не представляю свою реакцию на побои. Меня в жизни никто пальцем не тронул. Родители в детстве, конечно, наказывали, я была еще тем постреленком. Но самое страшное то, как отец снимал с себя ремень, я сразу бежала в свой ""любимый"" угол.