Обычно в часы пик старик стоит на трамвайной остановке вблизи людного Нового рынка и, заглядывая в останавливающиеся вагоны, громко кричит: «Кто пользуется импортными товарами, покайтесь и больше так не делайте!» Или: «Кто производит сигареты, покайтесь и больше так не делайте!» И все, никаких тебе обещаний кары небесной, вполне невинные призывы! Вообще я только однажды слышала из уст витийствующего Петровича деструктивный, с государственной точки зрения, текст — когда старик призывал покаяться и больше так не делать тех, кто получает ИНН.
— Кто натаскал на лестницу грязи? — строго спросил с балкона седобородый старец.
— Покайтесь и больше так не делайте! — машинально отозвалась я.
Пава с шурином весело заржали, а я зашагала к себе домой — за веником. Грязи в подъезд нанесли наши ночные сыщики, так что убирать за ними должна я, больше некому.
Едва я покончила с зачисткой прилегающих к квартире территорий, как позвонил Колян.
— Кыся, ты скоро? — накинулся на меня муж. — Приходи быстрее, у нас авария!
— Что случилось? — встревожилась я.
— Мы с Масяней покрасились!
— Что вы сделали? — не поняла я.
Мое неуемное воображение услужливо нарисовало двойной портрет мужа и сына с разноцветными панковскими прическами в стиле ирокез.
— Вы были в парикмахерской? — спросила я.
— Мы катались с горки! — обиженно сообщил Колян. — А ее, оказывается, покрасили! Ну, не саму горку, а ступеньки и поручни, так что у нас с малышом все лапы в краске! И передние, и задние!
— И руки, и обувь? — перевела я.
Отыскав под ванной бутылочку с ацетоном, я схватила первую попавшуюся под руку тряпку и шустро порысила в парк — отмывать своих свежеокрашенных Колянов. Там выяснилось, что лавочка, на которую они по моему совету присели, тоже была окрашена, только не желтой эмалью, а зеленой, так что голубые джинсы Коляна и красный комбинезон малыша сзади сделались полосатыми.
— Клоуны! — сердито воскликнула я, изведя на папу и сына весь ацетон, но не добившись при этом особого результата. — Я же велела вам взяться за руки!
— Зачем? — не понял Колян.