И сейчас, оказавшись в положении жертвы, я банально не справлялась. Переживала, плакала, ходила разбитая."
"Одна надежда была, что все со временем утрясется. Про меня забудут. Переключатся на кого-то другого. Иногда малодушно жалела, что не дала Алиеву списать в начале сентября. Сейчас, может, было бы полегче…
Но ничего не вернешь теперь, глупо сожалеть.
Алиев опять задел меня какой-то глупой шуткой, ниже пояса, и, не дождавшись реакции, кинул скомканной бумажкой.
Правда, когда зашла Татьяна Викторовна, все разом замолчали.
Вот уж кого я уважала!
Не только за знание предмета, за увлеченность им, которая чувствовалась в каждом слове, в подготовках к лекции, но и за то, что она смогла совершить невозможное, найти подход к нам, бешеным первокурсникам.
Правда, я с самого начала старалась, потому что литературу любила, да и вообще, привыкла успевать, да и уроки проходили интересно, но вот многие наши… Особенно, мальчишки.
Но со временем все утряслось. Конечно, и сейчас все далеко до идеала, но все равно половина группы уже сидит, молчит, слушает. Может, дошло все же хоть что-то?
Тут рядом со мной грохнул стул, я вздрогнула. Повернулась, чтоб узнать, кто же подсел.
Я отодвинула стул как можно дальше, но занятия уже начались, и сбегать — значило привлечь к себе внимание, выставить себя дурой.
Алиев придвинулся ближе, положил руку на спинку моего стула таким невыносимо наглым собственническим движением, что я разозлилась. И решила дать отпор в кои-то веки.
— Убери руку! — сквозь зубы прошипела я.
— А то что? — Алиев, не убирая руки, демостративно наклонился ко мне, говоря тихо, прямо в ухо.
— Ничего! Убери руку, мне противно!
— Противно? А так? — и он нагло сунул нос практически мне в ухо, вдохнул шумно, сглотнул, — пахнешь, как дешевка. Тошнит.
— Тошнит — отсядь! — мне стало ужасно неприятно.