Потому что она начала улыбаться. Смотрела на меня тревожно и виновато, но глаза больше не были грустными. Мы поговорили, и я попытался объяснить, насколько мог в свои девять лет, что все равно ее люблю. Сопли, да? Но мы тогда плакали с ней, и уснули, обнявшись.
А через год я встречал маму из роддома и критически разглядывал пищащий розовый кулек. Еще одна женщина в моей жизни, блин.
Сейчас, когда сестра с радостным писком кидается мне на шею прямо от дверей родительской квартиры, я даже и не верю, что она была когда-то маленьким пищащим бревнышком в глазами.
Мама смеется, говорит, что я очень похож на отца. И странно, что я еще не влюбился по уши так же, как и он.
Я улыбаюсь, целую ее в светлую макушку. Она не знает, насколько я на него похож. И в этом тоже.
Сейчас вообще сложно сказать, когда я впервые осознал весь наступивший в моей жизни пиздец.
Вроде вот оно, все было путем. Отчим — мировой мужик, на самом деле, никогда ни в чем не отказывал, сыном считал.
Я не отказывался. И, в принципе, был готов к тому, что по окончании института отчим местечно у себя подыщет. А чего нет? Я ж не дурак, понимаю, что к чему.
Но, на тот момент, когда все еще было хорошо в моей жизни, я об этом не задумывался. Жил себе, жизни радовался, бля.
А потом — она.
И глаза ее, огромные, наивные.
Она мне на самом деле сразу понравилась, как только увидел в аудитории, еще в первых числах сентября. Я и подошел к ней с идиотским предлогом, только чтоб цепануть. И разговориться. И вечером к себе утащить и поиметь. Сзади, держа за толстую косу, как лошадь норовистую.
И как-то вообще проблем не предвидел.
Короче, подошел я к ней, улыбнулся, и жду эффекта. И смотрю, да, подвисла, дело на мази.