Никита расстегнул кобуру, повернул в замке ключ. Взялся за дверную ручку.
– Нужно, чтобы ты вошел вовнутрь, – сказал комиссар.
– И все? – недоверчиво спросил Севка, которому все происходящее начинало напоминать игру.
– Ты можешь помочь лейтенанту остаться в живых, – сказал комиссар. – Для этого нужно войти.
– От двери! – скомандовал Никита, заглянув в глазок, и, повернувшись к комиссару, почти шепотом добавил: – Он отошел к стене.
– Прошу, – сказал Евгений Афанасьевич Севке. – Входи.
– И он останется жив?
– Он может остаться в живых, – серьезно ответил комиссар.
Дверь распахнулась, Севка увидел лейтенанта, стоявшего у противоположной стены. Руки за спиной, голова опущена, лейтенант глядит исподлобья, его глаз не видно – только черные провалы глубоких глазниц.
– То есть переступить порог? – уточнил Севка.
– Да.
– И он будет жив?
Ерунда какая-то… Севку решили проверить на гуманизм, который ему ничего не будет стоить? Решили выяснить, насколько Севка стал воспринимать это время своим, убедиться, что он так ненавидит предателей этой родины, что даже шагу не сделает для их спасения?
– Вот.
Дверь за спиной с лязгом захлопнулась.
– Не смешно, – сказал Севка, глядя на Татаренко.
Можно постучать кулаками в дверь, прижимаясь к ней лопатками, и заорать нечто вроде «Хулиганы зрения лишают», но вряд ли комиссар и Никита оценят шутку.
Лейтенант возле стены улыбнулся.
– Всеволод, – глухо прозвучало из-за двери, – он может остаться живым, если убьет вас.
Севка вздрогнул.
Нужно было сообразить раньше. Тоже придумал для себя испытание – переступать порог или нет. Совсем мозги отсидел. И мог просто отказаться заходить, его никто не стал бы вталкивать сюда. Просто нужно было спросить, уточнить… А он решил, что выше беседы с Евгением Афанасьевичем."
"А ведь на одном занятии Евграф Павлович, приехавший для этого из Москвы, говорил, что самым опасным занятием на свете является подгонка окружающей действительности под свое мировосприятие.
Старик говорил очень живо, приводил примеры, Севке даже показалось, что все понятно. А вот теперь убедился, что слушать и услышать – вещи разные.