Будь он чуть менее похож на… – Комиссар стряхнул пепел с папиросы в пепельницу и снова глубоко затянулся. – В общем, Данила сделал все, чтобы мальчик почувствовал себя слабым, беззащитным. Козявкой перед громадой обстоятельств.
– Так, – кивнул старик.
– А мы с вами сделали так, что он почувствовал себя сильным. Мы сделали его сильным, если вдуматься…
– И это заставит его выстрелить в спину Даниле?
– Это заставит его как-то поступить. Не принять тупо волю Орлова, а принять какое-то решение, которое будет основываться на собственных эмоциях…
– А Орлов может видеть сквозь время… – сказал Евграф Павлович.
– Ничего. Я должен что-то делать. Я должен выстроить хоть какой-то план… Иначе можно просто сидеть и ждать, даже не отправляясь в Москву. Можно было вообще пристрелить Всеволода и забыть о том, что он вообще был на свете. А буде Орлов явится к нам на рандеву, то и его… привести в исполнение приговор девятнадцатого года, двадцатого и двадцать первого… Посоветуете поступить так?
– Не знаю, – после длинной паузы произнес Евграф Павлович.
– И нам остается ехать этой ночью в Москву, к вам, и ждать…
Севка проснулся около полуночи. Он бы еще спал, но Костя вошел в комнату, включил верхний свет и тронул Севку за плечо.
– В задницу, – не открывая глаз, сказал тот.
– В машину, – возразил Костя. – И в Москву… Тебе нравится Москва? Мне – очень. Все никак не могу к ней привыкнуть…
– Что так? Ты разве не в Москве живешь? Жил до войны?
– Нет, конечно… Средняя Азия, Дальний Восток… К Москве попал уже перед самой войной… Ты вставай, времени совсем нет.
Севка сел, свесив ноги на пол, медленно открыл глаза. Голова гудела, за правым ухом пульсировала боль.
– Это кто меня? – спросил Севка.
– Никита, а что?
– Ничего, – сказал Севка, вставая. – Форма одежды?
– Чистое, красивое, с орденом, портупеей и кобурой. И у тебя есть на переодевание пять минут.
– А иначе? – спросил Севка, собираясь отыграться хоть так, словесно. – Меня расстреляют?
– Зачем? Тебя вырубят, стреножат, сунут в машину… – лениво перечислил Костя.