– В объезд, – сказал Севка разом охрипшим голосом. – По проселку.
– Значит, по проселку, – кивнул комиссар. – Как скажете…"
"«Как же, – подумал Севка, – как скажете! Все ты уже сам решил, все прикинул».
Севка пошел к машине, когда комиссар его окликнул.
– Когда вы родились?
– Двадцать восьмого марта тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, – четко ответил Севка и повторил: – Двадцать восьмого марта тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Дату рождения вы у меня выяснили, осталось только убедиться, что это честный ответ.
Комиссар не ответил.
Они больше не обменялись ни единым словом до самого аэродрома. Да и в самолете Севка только ответил отрицательно на предложение перекусить, молча забился в самый конец железной лавки ближе к хвосту.
Летели они часа три, за это время их дважды обстреляли с земли, снаряды рвались, как показалось Севке, прямо за иллюминатором, перед самой посадкой что-то загрохотало, будто колотили палкой по пустой железной бочке, Севка даже испугаться не успел, когда увидел, что в стенке самолета, в метре от него, появились четыре отверстия.
И в машине Севка молчал, пока его везли по темным улицам и, кажется, по лесу.
Молчал, когда его раздели и выдали вместо формы какую-то парусиновую робу и штаны, больше похожие на пижаму.
Севка собирался молчать и дальше.
Он не знал, что это от него теперь не зависит.
Заговорил он после первого же сеанса с массажистом. Нет, не закричал – кричал он во время сеанса, выл, дергался, с ужасом и отвращением понимал, что плачет, просит прекратить, – и ничего не мог с собой поделать. У него ничего не спрашивал невысокий мужчина со светлыми до прозрачности глазами и светлыми волосами.
Причинял-причинял-причинял… А Севка кричал-кричал-кричал…
Когда боль прекратилась, и массажиста сменил комиссар – вот тут Севка заговорил – торопливо, сбивчиво, с готовностью и даже с желанием.
Он должен убедить комиссара. Должен убедить.
А то, что его били, – понятно. Его просто хотели подтолкнуть, раскачать, давали понять, что его ждет, если он откажется отвечать на вопросы.