Он, конечно, относился к немецким пилотам с достаточным уважением, но чтобы тремя одиночными выстрелами из бортового оружия попасть в трех человек… Не бывает. Тем более что винтовочных калибров на «мессерах» вроде уже не осталось. А крупнокалиберная пуля, попав человеку в голову… или в грудь… или куда-нибудь… превращает голову, грудь и человека вообще в клочья. В брызги.
А еще нужно так перерезать о шашку ремешок, чтобы по венам себя не полоснуть. Иначе местные казаки просто с ума сойдут, пытаясь понять, что здесь произошло.
– Севка…
– Да-да, – не оборачиваясь, сказал Севка. – Я сейчас.
– Севка…
Севка обернулся.
– Живой… – сказал Костя и улыбнулся.
Кровь струйкой потекла по его подбородку.
– А я вот… я не увернулся… – сказал Костя.
– Заткнись, – Севка несколько раз с нажимом провел ремешком по лезвию шашки. Запястье обожгло, но руки освободились.
– Как бы… – прошептал Костя. – Там не видно – подо мной есть кровь?
– Нет, – ответил Севка и посмотрел на свои руки. – Не видно.
Пальцы побелели, кисти висели, словно неживые.
– Значит, ранение слепое… Пуля у меня внутри, кровотечение – тоже вовнутрь… Пожалуй, я подохну. Как думаешь?
– Если не заткнешься, я сам тебя придушу, – пообещал Севка. – Вот ручки приведу в кондицию и придушу…
В кончиках пальцев закололо.
Как много боли!
Севка зашипел и прижал руки к груди.
– А я рук не чувствую, – прошептал Костя. – Мне – хорошо. В груди печет немного, а так – хорошо.
– Что тут произошло? – спросил Севка.
– Не знаю. Я прыгнул к тебе, толкнул… – Костя еле слышно застонал. – Фома – промазал, а Григорий твою пулю мне влепил…
Руки начали болеть, нестерпимо, ослепительно…
– Какого хрена ты все это вообще затеял? – спросил Севка.
– А их не ты?.. – Костя чуть приподнял голову, оглядывая казаков.
– Чем?.. Зубами? Плевком навылет? Короче, заткнись, я сейчас буду много ругаться и даже кричать… – Севка ощупал карманы казаков, шипя от боли.
У них могли быть бинты.