Педагоги у них общие.
Комиссар и Евграф Павлович – они умеют вправлять мозги. Учили четко делить мир на белое и черное. И как-то у них странно выходит. С одной стороны, вбивают они в головы молодежи цинизм и прагматизм, а на выходе получается какая-то каша из понятий о долге, чести и преданности идеалам.
Костя, кажется, задремал."
"Это хорошо, подумал Севка. Потому что ответить ему нечего. Все правильно сказал Костя – и ответить нечего, и делать тут нечего, кроме как тянуть лямку, выполнять приказы и убивать. Вот и в Ростов они попали, выполняя приказ комиссара.
После похорон Евграфа Павловича комиссар стал гонять парней все дальше и дальше от Москвы, словно хотел удержать их на расстоянии от Первопрестольной. А может, и вправду пытался их вывести из-под удара. Севку уже один раз допрашивали по поводу гибели Евграфа Павловича.
Как погиб, почему, точно ли это он был в квартире, когда пятисоткилограммовая бомба прошила дом до подвала, а потом рванула? Вы точно уверены, Всеволод Александрович? И архивы тоже погибли?
«Какие архивы?» – «Ну ведь были же у него архивы».
Тогда Севка смог выкрутиться. У Евгения Афанасьевича, сами понимаете, особо много не выспросишь.
Севка вдруг сообразил, что уснул, дернулся и открыл глаза. Хорошо задремал, душевно. Солнце уже стоит почти в зените, освещает дно балки. Жарко.
Костя что-то шептал пересохшими губами. Лицо белое, покрыто капельками пота. Повязка на груди почернела, нужно бы сменить, но только вот чем?
Отчего Севка проснулся, кстати?
Пение птиц и стрекотание кузнечиков вряд ли могли его разбудить.
– Да пошел ты… – прозвучало совсем рядом, из-за куста на дне балки. – Тоже мне, командир нашелся…
Рука Севки легла на ложе карабина. Дерево нагрелось, стало почти горячим, и вот затвор… Севка чуть не отдернул руку, обжегшись о металл.