Без патетики и прочей кружевной глупости.
– Странно… Обычно меня упрекали именно в излишней рациональности. Мало я о защите Отечества говорил, все больше о способах убийств и диверсий…
– И теперь жалуешься на кошмарные сны… А дальше легче не станет. Никак не станет. Дальше будет еще хуже. Моя нынешняя работа подразумевает, как это ни печально, убийства-убийства-убийства… Кстати, ты совершенно напрасно жалуешься, что отправлял всех на верную смерть. Некоторые выжили и даже вернулись через линию фронта. Вот, например… – Орлов достал из парусинового портфеля, который все время держал на коленях, папку.
Корелин с сомнением на лице протянул руку к папке. Очень хотелось сказать, что ему неинтересно, но Орлов-то не просто так приехал. И не просто так привез эту самую папку.
– Ладно, – сказал Евгений Афанасьевич и развязал тесемки. – Что тут у нас?
А там было несколько листков, исписанных разным почерком. И несколько фотографий.
Корелин усмехнулся:
– Что улыбаешься? Узнал?
– Я так и думал, что если кто и выживет, то именно он.
– Самый талантливый?
– Отнюдь. Не слишком сообразителен, болевой порог повышен, излишне жесток… Но очень своевременен, что ли… Уместен и гармоничен. Знаешь, природа, понимая, что подумать и принять решение он не успеет, наделила его прекрасной способностью вначале действовать, а потом уже, на досуге, думать… Репин Григорий Варфоломеевич, двадцать шесть лет, закончил ФЗУ, токарь какого-то там высокого разряда… Кличка – Репа, естественно.
– У тебя хорошая память, – сказал Орлов.
– У меня – профессиональная память.
Бойцы построились торопливо перед машинами. Десять человек. На лицах – недоумение и даже страх. Не тот, не смертельный, а извечный ужас перед недовольным начальством, которое появилось внезапно и что-то сейчас потребует, наорет, станет что-то говорить о долге, о лишениях и защите Родины.
Десять человек.