Неизвестно, когда оно наступит, возможно, через тысячу лет. На данный момент все, что можно сделать, – это понемногу расширять границы здравомыслия. Действовать сообща нельзя. Остается лишь передавать наше знание вовне от человека к человеку, поколение за поколением. Противоборствуя полиции помыслов, действовать иначе просто невозможно.
Он остановился и посмотрел на часы в третий раз.
– Вам пора уходить, товарищ, – обратился он к Джулии. – Погодите! Графин все еще наполовину полон.
О’Брайен разлил вино по бокалам и взял свой за ножку.
– За что пьем на этот раз? – спросил он все с той же легкой иронией. – За бестолковость полиции помыслов? За смерть Большого Брата? За человечество? За будущее?
– За прошлое, – сказал Уинстон.
– Прошлое куда важнее, – серьезно кивнул О’Брайен.
Они осушили бокалы, и Джулия поднялась. О’Брайен достал из верхнего ящика стола коробочку, выдал девушке плоскую белую таблетку и велел положить на язык. Очень важно, пояснил он, чтобы от нее не пахло вином, потому что лифтеры отличаются изрядной наблюдательностью.
– Нужно обсудить пару деталей. Полагаю, у вас есть какое-нибудь укромное место?
Уинстон рассказал ему о комнате над лавкой Чаррингтона.
– Пока сгодится. Позже мы для вас что-нибудь подыщем. Такие места нужно менять часто. А пока я пришлю вам Книгу, – произнес О’Брайен с особым упором на последнем слове, – я имею в виду книгу Гольдштейна. Мне может потребоваться несколько дней, чтобы найти свободный экземпляр.
– Обычно да.
– Как он выглядит?
– Черный, очень потертый. С двумя ремешками.
– Черный, два ремешка, очень потертый – хорошо. В ближайшие дни… точную дату не назову… одно из ваших утренних заданий придет с опечаткой, и вы попросите его повторить.
Они помолчали.
– У вас есть еще пара минут, – сообщил О’Брайен. – Мы с вами встретимся… если нам суждено встретиться…
Уинстон поднял взгляд.
– Там, где нет темноты? – нерешительно спросил он.