Почти так же порывисто, как ему и виделось, девушка сорвала с себя одежду, а когда отшвырнула ее в сторону, то именно тем бесподобным жестом, который, казалось, отправлял в небытие всю цивилизацию. Тело ее ослепительно белело на солнце. Какое-то время Уинстон на него не смотрел: не мог отвести глаз от веснушчатого лица с легкой, дерзкой улыбкой. Уинстон опустился перед ней на колени и взял ее за руки.
– У тебя прежде такое бывало?
– Конечно. Сотни раз… ну, по крайности, множество раз.
– С партийцами?
– Да, всегда с членами Партии.
– И с членами Центра Партии?
– Нет, только не с этими свиньями! Хотя среди них полно таких, кто при случае своего не упустит. Не такие уж и святоши, какими выставляются!
Сердце Уинстона забилось чаще. Она занималась этим много раз, ему хотелось, чтобы счет шел на сотни, на тысячи! Все, что свидетельствовало о развращенности нравов, наполняло его безумной надеждой. Кто знает, может, Партия давно прогнила и культ усердия и самоотречения – мишура, скрывающая порок. Если бы он мог заразить их всех проказой или сифилисом, то сделал бы это с превеликой радостью! Лишь бы они гнили, слабели, распадались на части!
Уинстон потянул ее вниз, и они оказались на коленях лицом к лицу.
– Послушай, чем больше мужчин у тебя было, тем больше я тебя люблю! Понимаешь?
– Да, вполне.
– Ненавижу чистоту, ненавижу праведность! Пусть добродетель исчезнет вовсе! Я хочу, чтобы все были развращенными до мозга костей.
– Тогда я подхожу тебе, милый. Я как раз такая!
– Ты любишь этим заниматься? Не только со мной, я про сам процесс…
– Обожаю!
Именно это он и хотел услышать.
Через полчаса он проснулся, сел и принялся разглядывать веснушчатое лицо Джулии, все еще мирно дремавшей, подложив ладонь под щеку. Красавицей ее не назовешь, разве что губы… Если присмотреться, то вокруг глаз уже заметны морщинки. Короткие волосы необычайно густые и мягкие. Он спохватился, что не знает ни ее фамилии, ни где она живет.
Молодое, здоровое тело, такое беспомощное во сне, пробудило в нем жалость и желание защитить.