- Она там… ведь так? - секунду-другую я молчал, и тогда он воскликнул, и в голосе его странным образом смешались гордость и горечь: - Она, знаете ли, очень хорошенькая! Очень!
Я кивнул и сглотнул вставший в горле ком.
- Да, хорошенькая…
- О нет!… - со слезами простонал он. - Нет, только не это!
Я беспомощно развел руками.
- У меня у самого умерла жена… совсем недавно. Так что я понимаю… И мне… поверьте, страшно жаль…
Он окинул меня пустым взором и отошел к остальным. И снова уставился на ограждение; мной же овладело чувство полной беспомощности, собственной своей никчемности и пронзительной жалости к этому молодому человеку.
Фургон врезался в шатер примерно в час тридцать, но только после пяти явившиеся на место происшествия следователи позволили людям уехать. Стало известно, что ехать могут все, однако у ворот каждую из машин останавливали и записывали имена.
Усталые, голодные, оборванные, многие забинтованные, гости, которые так радостно спускались с холма в предвкушении праздника, медленно и молча поднимались теперь наверх.
Кто-то положил мне руку на плечо. Я обернулся. Мой напарник по сооружению туннелей. Высокий мужчина с умными серыми глазами.
- Как ваше имя? - спросил он.
- Тони Бич.
- А я Макгрегор. Джерард Макгрегор, - звук «дж» в слове «Джерард» он выговаривал как-то особенно мягко, с еле заметным шотландским акцентом. - Рад познакомиться, - добавил он и протянул руку.
После чего он отошел в сторону и обнял за плечи миловидную женщину, которая оказалась рядом. Я следил за тем, как они идут к воротам, к изгороди из роз. Приятный человек, подумал я. Вот, собственно, и все.
Я зашел в дом - узнать, не нужно ли чего-нибудь Флоре, и обнаружил там полный развал. Все комнаты внизу, теперь опустевшие, выглядели так, словно здесь разбивала лагерь целая армия.
Кухня, казалось, подверглась нашествию саранчи. Гости подъели все подчистую. Повсюду были разбросаны пустые банки из-под консервированного супа, в раковине лежала яичная скорлупа.