Она пробивалась по рытвинам, свет фар скакал вверх-вниз, пока она пыталась объехать худшие из них, а тем временем заросли ежевики вдоль обочины были такими плотными, что самые агрессивные ветки царапали краску на боках «Цивика».
Но тут в поле зрения показался коттедж.
Когда Мэй сделала последний поворот, ее машина точно указала пункт назначения: фары осветили старый камень внешних стен каким-то недобрым светом. Дом находился в изящно-ветхом состоянии, входная дверь была выкрашена в блекло-красный цвет, часть краски осыпалась, одна ставня покосилась, на шиферной крыше кое-где виднелась недостающая черепица.
Поставив машину на стоянку, Мэй выключила зажигание и глубоко вздохнула. Ей нужно было больше помогать по хозяйству, но с заработком в Интернете и уходом за собственным домом прошлый год пролетел так быстро. Раньше, когда отец был жив, он приезжал сюда и делал много разной работы. Ее брат тоже помогал. Поразительно, как быстро все разрушалось.
Три года без должного содержания, и место стало почти неузнаваемым. И было трудно не провести параллель с крахом ее собственной жизни: все, что когда-то считалось сильным и нерушимым, сейчас было безвозвратно утрачено.
Ее родители, казалось, будут с ней всегда. Роджер тоже.
Молодость и отсутствие смертельной опасности означало, что ее семья бессмертна, а общая канва ее жизни — где она жила, с кем была связана, чем занималась — была высечены на камне фактами, неизменными, как ночное небо, как гравитация или цвет ее глаз.
Невероятное заблуждение.
Выйдя из машины, Мэй не собиралась запирать «Хонду».
Она шла по выложенной плиткой дорожке, когда Талла открыла двери, и вид сгорбленной пожилой женщины, стоящей в знакомом проеме, заставил Мэй быстро заморгать. Талла оставалась верна себе: на ней был свободный домашний халат, на этот раз темно-синего цвета, и подходящие к нему сине-желтые тапочки.