У него глаза тигра. Он - самый храбрый и мудрый человек в Даруджистане. И он - единственный, кроме самого Харлло, кто знает: Тетя Два - вовсе не Тетя, а Мама. Пускай она этого не признает, никогда не произносит вслух, никогда не подходит к своему единственному ребенку, сыну Насилия. Когда-то Харлло думал, что Насилие - имя Папы; но теперь он узнал, что Насилие - не имя, а то, что люди делают друг другу. Как локтем под ребра и еще хуже. Вот почему Мама остается Тетей Два, вот почему в редкие визиты она не встречает его взор, как Харлло не пытается, вот почему она не говорит ничего, а если говорит, голос звенит гневом.
“Видишь ли, Харлло, тетя Стонни ненавидит слова”, объяснял Грантл. “Когда слова подкрадываются слишком близко к тому, что она скрывает”.
Да, он видит. Он много чего видит.
Цап заметил его взгляд и скорчил страшную рожу, обещая скорую расправу. Младшая сестра Цапа, Мяу, смотрела с края стола, смотрела и не понимала - да и куда ей, в три года от роду. Двоюшка Три, которую звали Хныка, лежала скрытая в колыбельке и пеленках, в полной безопасности от всего, как и подобает младенцам.
Самому Харлло было пять или почти шесть. Он уже стал высоким - долговязый, шутил Грантл, долговязый и тощий. Именно так растут мальчики.
Тетя Мирла положила оставшиеся овощи в кипящий над очагом котел; Харлло заметил, как она бросила понимающий взгляд на мужа, а тот кивнул, продолжая массировать обрубки под коленями (у большинства людей там расположении икры, лодыжки и стопы, но Дядя Бедек пережил несчастный случай, что - то вроде Насилия, но неумышленного, и теперь не может ходить, что сделало жизнь труднее для них всех.
Воздух в убогой комнате стал пахнуть землей и сладким, потому что Мирла бросила кизяк в маленький очаг под котлом. Харлло знал, что утром ему придется пойти и собрать новых кизяков - за городом, на Западном берегу Озера, а это будет целое приключение.
Цап прикончил свою луковицу и подбирался к Харлло, уже сжав руки в кулаки."
"Но Харлло расслышал стук сапог на улице, треск сухих веток дерева, обрушившего крышу домика напротив; еще миг - и Дядя Два распахнул циновку входа и втиснулся в комнату, пригнувшись - полоски на лице были словно заново нарисованы, так ярко они выделялись, а глаза светились словно два фитиля. Он улыбнулся, показав клыки.