Ефрейтор, вы подумайте! К тому же даже не прусский, а вроде бы австрийский…
Терпеливо слушавший его болтовню граф расхаживал по кухне, оглядывая каждый уголок.
– Ну вот, кое-что и проясняется, – сказал он. – Он использовал только кухню, приводил сюда девочку, наверняка погружал в транс, и она что-то видела… Правда, совершенно непонятно, что ему мешало заниматься тем же самым в собственном доме, где его старые слуги привыкли к любым сумасбродствам хозяина и любым научным опытам, какие только можно вообразить и претворить в жизнь… Ага! Видите? Это, должно быть, и есть содержимое того свертка, который видел наш любопытный трактирщик: лом, заступ, кирка… Эге! Идите сюда!
Он произнес это, уже совершенно скрывшись из виду за печью.
Все трое молчали, стоя перед проемом, откуда явственно веяло каким-то странным запахом – не то чтобы неприятным или отвратительным, но совершенно не похожим на все прежде знакомое. Пушкину пришло в голову, что это был запах прошлого, трудно распознаваемая смесь вековой пыли, помещения, куда давно не входили люди, забытого места.
Никто не произнес ни слова. Промолчал даже барон, среди чьих достоинств, увы, не числились острота ума и быстрота соображения. Все было предельно ясно: с помощью хрустального шара и девочки Гаррах в полном соответствии с древними практиками узнал нечто, после чего в одиночку совершил абсолютно не приличествующие его положению в обществе и богатству деяния – самолично с помощью нехитрых инструментов пробил стену, открыл ход в подземелье… А что было дальше?
Граф внезапно повернулся и направился назад в прихожую.
– Этот дом долго вам принадлежал? – спросил граф деловито.