Есаул посмотрел в глаза своего командира каким-то чужим взглядом; вытащив из ножен «Катран», взял его обратным хватом, прижав клинок к рукаву, потом нырнул под куст широколистного папоротника и исчез в его листве. Давыдов отошел на полсотни шагов в сторону, прижался к стволу каучуконосного фикуса, сливаясь с ним.
Преследователей долго ждать не пришлось — уже через минуту появились первые боевики. Получив основательно «по зубам», не торопились вновь бросаться в бой; шли, осторожно втянув головы в плечи и стараясь бесшумно переставлять ноги, держа перед собой «сорок седьмые».
«Один… два… шесть… одиннадцать, — скосив глаза, считал Давыдов боевиков. Всех увидеть не получалось, но на слух морпех смог определить, что преследователей не больше двадцати. — Один к десяти. Нормально, в духе морской пехоты».
Дав замыкающему боевику удалиться на расстояние нескольких метров, майор выдохнул, освобождая легкие. Сейчас все его внимание было сосредоточено на согнутой спине филиппинца.
Третий, четвертый… нож, как молния громовержца, разил преследователей.
Вооруженные боевики еще несколько часов назад вряд ли мечтали о незавидной роли обреченной овцы, но для морпеха они были скотом, выставленным на заклание. Бесшумно настигнув очередного врага, Гусар зажимал тому рот и ножом наносил удар в смертельную точку — шею, сердце, почки, не оставляя ни единого шанса даже не на спасение, на сопротивление.
И все-таки в конце концов морпех раскрылся. Напав на восьмого боевика, он крепко сжал тому нижнюю челюсть и ударил ножом в левую часть груди. То ли рука колоть врагов устала, то ли траектория удара была не совсем верная, а может, неудачное стечение обстоятельств или все сразу… Но острый клинок «Катрана» не вонзился точно в сердце, а скользнул по ребрам.