Он знает об этом…
— А почему его тогда не повесили? — спросил Алексей.
— Мамонтов — фигура необычная, — вздохнул Тартищев. — Сам он из дворян, геройский морской офицер, защищал Севастополь, получил ранение. Теперь это его основная примета: рубец от носа до уха и слегка по этой причине скособоченный нос. Силищи небывалой, говорят, на спор поднимал корабельную пушку и на плечах проносил ее с кормы до носа. Но и скандалист неимоверный. За это его и с корабля списали, и из офицеров разжаловали. Кажется, избил старшего офицера, если не самого капитана.
Присудили ему десять лет каторги и вечную Сибирь, но с этапа, где-то под Уралом, ему удалось бежать.
И вдобавок ко всему он увел с собой еще с десяток каторжных. Тут же сколотили они шайку и давай бесчинствовать на дорогах.
Но от петли его опять отмазали… — Тартищев тяжело вздохнул. — Неужто и вправду Мамонт на свободу вырвался? Крайне дерзкий мерзавец и опасный…
— Насколько я понимаю, Федор Михайлович, — опять встрял Вавилов, — никаких известий о его побеге в полицию не поступало?
— В том-то и дело, что никаких, — развел руками Тартищев, — этот случай редкостный, и, думаю, нас бы немедля известили о побеге.
Но тем не менее следует проверить, что это за Мамонт такой. Если его габариты соответствуют кличке, то напрашиваются некоторые выводы… Не кажется ли вам, господа хорошие, что в последнее время мы с весьма большим количеством силачей встречаемся? Не пора ли этот список основательно проредить?
— «Прополкой» пусть Алешка занимается, — пробормотал Вавилов и вновь потрогал заплывший глаз. — Я вплотную берусь за цирк.
Подозреваю, что она водит тесную компанию не только с этим венгерским князем и с Носатым, но и кое с кем еще. Сильным, волосатым и очень ловким… Ты говоришь, — он посмотрел на Алексея, — она отзывалась о нем с опаской?
— Не то чтобы с опаской, а с явной неохотой, словно ей страшно не хотелось обращаться к нему за помощью.