Один из них, черноглазый, с редкими усиками на розовощеком молодом лице, подтянул дешевые штучные брюки и резво бросился наперерез Тартищеву, но тот молча отстранил его рукой и прошел мимо городового, не пускавшего посторонних на набережную. Алексей и Корнеев последовали за ним, но Олябьев опередил их и оказался на набережной раньше самого Тартищева, что было весьма удивительно для человека, только что сладко дремавшего на всем пути от полицейского управления до места происшествия.
На набережной собралась небольшая толпа.
Тартищев поздоровался с начальником охранного отделения и шефом жандармов. Они скорбно посмотрели на него и молча кивнули в ответ.
Пролетка была сильно помята. Кожаный верх в нескольких местах зиял дырами со свисавшими по краям клочьями, но колеса почти не пострадали, хотя экипаж стоял слегка перекосившись, из-за того, видно, что от удара погнулись рессоры. Обшивка сиденья намокла от воды и почернела, и на набережной скопилась приличная лужа, в которую продолжали сбегать бойкие ручейки с верха и пола пролетки.
Венгр находился внутри, а не на козлах, что, видимо, и удивило Лямпе, отправившего адъютанта за Тартищевым. Уткнувшись неестественно вывернутой темной головой в угол экипажа, он сжимал в руках обрывок вожжей. Прежде красивое лицо побелело, глаза под приспущенными веками закатились под лоб, так что виднелись одни белки, а в открытый рот набился песок. На лбу справа виднелся огромный кровоподтек, а на нижней челюсти — изрядная ссадина.
Тартищев отошел от пролетки и, окинув хмурым взглядом сначала Лямпе, затем Ольховского, снял фуражку. Потянул было ладонь к затылку, хмыкнул с досадой и спросил:
— Что случилось?"
"Лямпе молча кивнул на откос, с которого, судя по колее, пролетка съехала в воду… Один из зевак держался за деревянный, потемневший от времени столбик, к которому возчики обычно привязывают своих лошадей.