— А чтоб было кому рожу тебе начистить, Червивый! — почти нежно ответил ему Тартищев. — Кому я велел в город больше не соваться? Где хочешь пропадай, а здесь не шатайся… Второй побег с каторги… Ты меня знаешь, если возьму, сгниешь на рудниках!
— Да я уйду… — оправдывался Червивый, — отлежусь пару дней и на Москву рвану… Чево я тут забыл? .
— Спускайся вниз! — приказал Тартищев. — Разговор есть…
И здоровенный детина с выбритой наполовину головой вышел покорно из темноты и остановился, не доходя до Тартищева пару шагов:
— Чевой-то?
— Ближе подойди, рожа арестантская! — Тартищев поднес к его носу увесистый кулак.
Червивый покосился на кулак начальника сыскной полиции, но промолчал.
— Кто? Я тебя спрашиваю или нет? Крапива, ну?
Или Хромой? Говори!
Червивый продолжал молчать. Тартищев негодующе крякнул и, размахнувшись, влепил ему оглушительную затрещину.
Червивый упал на колени, прикрывая лицо. Из разбитого носа хлынула кровь, пробиваясь струйками меж черных от грязи пальцев.
— Так бы сразу и спрашивал, — процедил он сквозь зубы, — а то…
Тартищев засучил рукав, и Червивый еще более мрачно выдавил из себя:
— Ну, Крапива!
— Передай сукину сыну, ужо пора отбегаться ему!
Пусть ноги уносит из города! Придет бумага на розыск — в одночасье поймаю, ты меня знаешь! — Он ухватил здоровой рукой детину за шиворот и рывком поставил его на ноги. — Барин в цилиндре и с тростью здесь не появлялся?
— С усиками? — быстро справился детина и по-волчьи пристально прошелся по Тартищеву взглядом.
— Куда он делся?
— Да Василиска опять подобрала. Она баба жалостливая..
— Ладно, проваливай!
Детина в мгновение ока исчез в темноте, а Тартищев повернулся к Алексею:
— Аида, познакомлю тебя с Василисой. Говорят, бывшая графиня. Лет двадцать назад убила ножом любовника, отбыла каторгу, да так и осталась в наших краях.
— И что ж тогда его не схватят, если он почти на виду живет?
— Не стесняйся, спрашивай прямо, — усмехнулся Тартищев, — почему я его не схвачу? — Он рывком распахнул дверь борделя и первым шагнул через порог.