Очевидно, ее ждали еще где-то, и поэтому она отказалась от машины, которую предлагал прислать за ней Аргамаков.
Усевшись на роскошный, обтянутый темно-красным американским велюром диван в гостиной, она кокетливо закинула ногу на ногу, так что в разрезе платья — там, где кончался чулок, — показалась полоска голой кожи. Грациозным, как ей казалось, движением руки она его подтянула, демонстрируя изрядно располневшую ножку, чем привела в замешательство Николая Ильича — он даже покраснел, а я с трудом удерживала на лице серьезное выражение.
Николай Ильич представил ей нас с Рафаилом. Царственным жестом профессорша — ее звали Ирина Петровна — выслала Аргамакова из комнаты (я чуть не прыснула — думаю, никому другому и в голову бы не пришло так обращаться с финансистом-миллиардером) и обратилась к Рафаилу. Тот подробно, как на медицинской конференции, доложил ей анамнез, то есть рассказал о предыстории заболевания Виолетты и настоящем положении дел.
Потом Ирина Петровна осведомилась, где же больная. Я пригласила ее следовать за мной, собираясь провести ее в спальню Виолетты, но неожиданно ученая дама заявила, что все мы здесь коллеги и она посмотрит пациентку при нас. Так что к Виолетте нас вошло сразу четверо, что ее мало обрадовало. Особенно, по-моему, ей не понравилось присутствие доктора Забегалова — впрочем, он и мне не внушал никакого доверия.
Виолетта была скована, отвечала на вопросы профессорши односложно; было совершенно ясно, что Ирина Петровна не смогла подобрать к ней ключ, да, впрочем, особенно и не пыталась.
Консультация продолжалась достаточно долго, минут тридцать, и чувствовалось, что, несмотря на нежелание больной общаться, Ирина Петровна составила о ней свое мнение. Потом она сказала:
— Что ж, Виолетта, будем тебя лечить. Все будет хорошо, вот увидишь, если будешь меня слушаться.