Все дамы оказались в вечерних нарядах. На француженках туалеты были скорее смелыми, чем элегантными. Они обе бесстрашно обнажили свою грудь почти до сосков, но — увы! — нечего было обнажать, кроме торчащих ключиц. Во всяком случае, их соотечественники, Жак и Пьер-Франсуа гораздо больше внимания уделяли за столом русским дамам — Виолетте и мне.
Я надела свое старое платье из вишневого бархата, по настоянию мамы мне сшили его еще тогда, когда я училась в институте иностранных языков. Не могу сказать, что моя фигура с тех пор не изменилась, но раньше у меня просто не было поводов его надевать, и после небольшой переделки оно снова сидело на мне как влитое.
Виолетта же была одета в черно-белые тона, но как! Под элегантнейшим черным удлиненным пиджачком на ней была белая блуза из какого-то воздушного материала, распахнутая вплоть до ложбинки между грудей. Шейка у нее была белая и изящная, но на всякий случай, чтобы наблюдатель не ошибся, куда смотреть, ее подчеркивала цепочка из блестящего белого металла филигранной работы, надетая в несколько рядов; так же четко был указан и предел, за который заглядывать запрещалось, — как раз на уровне последней застегнутой пуговицы блузки висел большой полупрозрачный иссиня-черный камень в красивой оправе.
Наша группа расселась за тремя столиками, составленными вместе. Я быстро оглядела зал. Народу было немного. В противоположном углу зала еще какая-то компания сидела за составленными столами; судя по всему, это тоже были бизнесмены. Двое немолодых мужчин за маленьким столиком у окна, да еще две-три парочки — вот и все посетители.
"Столы к нашему приезду уже были накрыты, и Аргамаков произнес первый тост; я переводила, от души надеясь, что на этом мои функции толмача закончатся. К тому же я все время нетерпеливо посматривала на часы; но вот наконец музыканты забрались на помост, настроили инструменты — и началось. Солист пел по-английски что-то из репертуара «Битлов». Публика в зале попритихла: за нашими столиками все замолчали.