Братьям оставили их магический дар, не вырвали его из душ, из тел, несмотря на то, что один из них предпринял попытку убить человека магией. Но опечатывал их дар судья-техномаг — насмешка судьбы! Его черные обсидиановые пластины, словно позорное клеймо, украсили лоб каждого из братьев, маг постарался наложить заклятье высшего уровня, и снять его мог только техномаг. Но кто из них взялся бы помочь магорожденному?..
Да, это правда — братья остались жить. Они так же бродили в саду, солнце играло на их шелковых рыжих волосах, но это были уже не те же самые люди.
Можно оставить жить, но навсегда запретить летать. Это все равно что обрезать птице крылья. Ни одна академия не примет их с печатью наказания. Пройдет еще пять лет, и учиться станет совсем поздно, потому что дар иссохнет, как цветок без воды, потускнеет, пропадет сам. Братья проживут долгую, простую человеческую жизнь.
Отец мой, медноволосый Король Горы, как в шутку мы его называли когда-то, как-то сразу состарился, словно умер. Поникли его широкие плечи, лоб прочертила глубокая морщина, залегшая меж сурово сдвинутых бровей. В его темных медных волосах вдруг появились две снежно-белых пряди, и ярко-синие глаза в оправе из бронзово-рыжих ресниц потускнели, словно погасли.
Он ничего не сказал братьям, ни единого бранного слова. Он потух как-то сразу, в одну ночь. Еще вечером он был полон сил и энергичен, а поутру за завтраком я увидела абсолютно обессиленного, сломленного человека. Он почти ничего не съел; глядя в свою тарелку, он растерянно молчал, словно смысл произошедшего вдруг настиг его и отец, наконец, осмелился признать эту чудовищную мысль — сыновья его лишены дара.
Горе осталось с ним, в его сердце, и подтачивало его здоровье и силы каждый день. И тем больнее было смотреть на него, угасающего вместе с лишенными силы братьями. На нашем высохшем семейном древе жива осталась только я — единственная тонкая веточка, но что я могла?.. Не принято было в наших кругах приличным барышням идти по пути, предназначенному мужчине.