– Ты ничего не знаешь об этом, – возразила Габриель и, уловив осуждение в его голосе, ушла в себя.
Только ветер, заставлявший дребезжать оконные стекла, нарушал тишину. Кэм пододвинулся ближе к Габриель и тыльной стороной ладони коснулся ее руки.
– Поговори со мной, – сказал он. – Расскажи мне об этом.
Ее дыхание участилось.
– Мне неприятно вспоминать о тех временах, как ты, наверное, понимаешь. Мы были в бегах. Мой мир был очень маленьким – только Маскарон, Голиаф и Ролло. Лишь этим людям я могла доверять.
– Поэтому ты, очевидно, и приняла мальчишеское обличье.
Габи кивнула.
Кэм зажмурился, вспоминая. Он был так жесток с ней, так открыто выражал презрение по поводу недостатка и ней женственности. Он сказал ей, что она никогда не сможет стать настоящей женщиной. Герцог понял, как ей, должно быть, больно было слышать эти слова.
Когда он открыл глаза, они были ярко-голубыми.
– Меня твой мальчишеский наряд не ввел в заблуждение, – сказал он жене.
Габриель зарделась от удовольствия.
– Ни на одну секундочку? – спросила она.
Он провел кончиками зубов по ее плечу.
– На полсекунды, – признал он. – Но к тому времени, как Голиаф увез тебя из Андели в замок, я был почти влюблен.
Габриель внимательно посмотрела на него.
– Это правда, – мягко сказал Кэм. – Я просто не хотел признаваться в этом, даже самому себе.
– Но ты говорил…"
"– Я знаю, что я говорил, – перебил ее герцог. – Я был глуп, как осел! Я не хочу, чтобы ты менялась. И никогда на самом деле не хотел. – Кэм подарил жене одну из своих искушающих улыбок. – Я даже стал питать слабость к твоим ругательствам. А теперь продолжи свой рассказ.
Габриель смотрела на него, словно громом пораженная.
– Твой рассказ, Габриель, – мягко напомнил Кэм.
– Что? Ах да. Но рассказывать особо нечего. Как я уже говорила, мы скрывались, переходя с места на место, и всегда были на шаг впереди наших преследователей.