А шрам под грудью? Это от ножа контрабандиста, которому не понравилось, что мы составляем ему конкуренцию.
С яростью, поразившей обоих, Кэм выкрикнул:
– О чем думал Маскарон, дьявол его побери?! Ради всего святого! Должен был быть какой-то другой способ защитить тебя – родственники, женский монастырь, какое-нибудь убежище!
– Нет, – возразила Габриель. – Ты не понимаешь, как все было на самом деле. Голиаф поддерживал Маскарона. Они боялись, что тот, кто ненавидел моего дедушку, не колеблясь, использует меня, чтобы отомстить, если я только попаду к нему в руки.
Казалось, Габриель углубилась в воспоминания, недоступные для ее мужа.
Кэм обнял Габриель, словно защищая от всех невзгод.
– Мне очень жаль. Прости меня. Я не знал. Я не мог знать.
Габи постепенно очнулась от задумчивости.
– Я не против, чтобы ты знал об этом, – сказала она, – но только ты.
У Кэма комок стоял в горле, мешая ему говорить. Герцог был рад, что его жена неправильно поняла вырвавшиеся у него слова. Конечно, это он был тем самым человеком, который ненавидел ее деда.
Кэм крепче обнял жену, притягивая ее ближе, и наклонил голову, чтобы поцеловать в губы.
Габриель уперлась руками в его плечи, не позволяя совершить задуманное.
– Теперь твоя очередь, – сказала она.
Кэм лежал неподвижно, его лицо стало непроницаемым. Голос Габи был неровным, когда она наконец пробормотала:
– Понятно.
Кэм почти почувствовал ее отчуждение.
– Габриель, – тихо произнес он, – мы такие разные. Именно это, в первую очередь, привлекло меня в тебе. Для тебя естественно раскрывать свои мысли и чувства.
Габриель проницательно взглянула на него.
– Чего ты боишься? – спросила она.
Без предупреждения он перевернулся и прижал ее к себе, обнимая с таким отчаянием, будто кто-то хотел вырвать Габриель из его рук. И тогда, укрывшись в крепких объятиях жены, Кэм начал рассказывать о самом трагическом эпизоде своей жизни.
Время от времени герцог умолкал, осторожно подбирая слова. Он не хотел причинить Габриель боль.