«Конспиратор, черт бы его совсем, — наблюдая за ним, разозлился Ромин. — Мозги, как у слепого котенка, а тоже, любит корчить из себя… А может, до конца и не понимает своим убогим умом, чем он тут занят и что ему будет, если нас возьмут? Нет, это он должен понимать, у таких, как он, инстинкты развиты и самые простейшие чувства крайне обострены. Зато придушит человека или прирежет и потом не будет испытывать никаких мук и угрызений совести. Есть же подобные счастливцы на свете!»
— Нормально, — проворчал напарник, выходя в коридор.
Ромин закрыл дверь изнутри на ключ и достал из-под лавки чемодан. Откинув его крышку, вынул завернутую в тряпье рацию. Приготовив ее к работе, положил перед собой шифровку и начал быстро выстукивать ключом:
— ФМГ вызывает ДАТ… ФМГ вызывает ДАТ…
Закончив передачу, он торопливо привел все в прежний вид, спрятал чемодан и, приоткрыв дверь, позвал напарника:
— Покурил? Иди, досыпай.
Тот сразу же завалился на полку и, укрывшись с головой шинелью, захрапел.
«Как будто и не было ничего, — неприязненно покосился на него Ромин, — как будто нет у него под полкой запакованной рации.
Стало до слез жалко себя, такого одинокого в родной стране, ставшей для него чужой, страшной и опасной. Захотелось выпить, но выпить нечего, да еще приставленный к нему усатый дурак-убивец!
Ромин присел к столику, достал папиросу, закурил; следом за синей ленточкой табачного дыма потянулись воспоминания, припомнился старый Петербург, кадетский корпус, юнкерское.
"Разве думал он тогда — молодой, до невозможности счастливый производством в офицеры и постоянно косивший глаза на свои новенькие погоны, — как повернется жизнь, что почти тридцать лет спустя он, уже пятидесятилетний человек, вместе с перешедшим на сторону немцев сыном кулака-эсера, будет качаться в служебном купе обшарпанного поезда, выстукивая своим хозяевам шифртелеграммы?
Да если бы кто тогда сказал об этом, он ни за что не поверил бы, даже, наверное, вызвал бы на дуэль, сочтя подобные россказни тяжким оскорблением.
Однако жизнь повернулась совсем не так, как он мечтал, и пришлось испить свою чашу, слава Богу, пока еще не до дна. Началась война, попал на фронт, потом ранение, снова фронт — атаки, окопы, сырые блиндажи, шушуканье солдат, большевики, меньшевики, эсеры. Всех бы их сразу, без суда и следствия ставить к стенке, но распускали наверху слюни, не понимали, куда заведет либерализм и потакание всяким депутатам, думам и бульварным газетенкам.