Тогда Ромин понял, что надо было в начале войны не хлопать в ладоши и водку жрать, а убираться подальше, так чтобы его следов не могли обнаружить ни те ни другие, поскольку ему оказались, в конце-то концов, чуждыми все. Уехал бы в эвакуацию, а там забрался еще глубже, спрятался еще надежнее — так нет, хотелось видеть, как немцы войдут в Москву. Дурак!
Убить Скопина, пришедшего от немцев, Ромин не решился. И вот теперь мотайся вместе с ним в одном служебном купе из Москвы на Урал и обратно, выстукивая в эфир позывные и торопливо передавая шифровки.
Папироса давно потухла, из щели немилосердно дуло — наверное, убирая антенну, он забыл плотно прикрыть окно или засуетился, потому как нервишки все чаще и чаще сдают… Храпел на полке усатый Скопин, мерно поднималась в такт его дыханию черная железнодорожная шинель, укрывавшая грудь и ноги напарника, пришлепывали губы с запекшейся в углах рта слюной, веки во сне мелко вздрагивали, и на поросшей волосами шее пульсировали крупные, как веревки, артерии.
Качало вагон, качалось пламя свечи в фонаре, тени скользили по лицу Скопина, а Ромину неудержимо хотелось сдавить руками его пульсирующие на шее жилы, ощутить, как хрустнет под пальцами горло, как задергается тело прощающегося с жизнью напарника. А потом выбросить на ходу рацию в снег и спрыгнуть самому. Чемодан куда-нибудь под лед, сесть на другой поезд — и к чертовой матери!"
"А тот связной на Урале? К нему тоже есть нитка из-за линии фронта, надо тогда и его, как Скопина, который тоже, вроде Ромина, принявшего имя Федулова, может оказаться совсем и не Скопиным.
Искать на Урале Ромина не смогут — он сядет после убийства в поезд и укатит. Пусть мечутся — подумаешь, пропал человек! А вот тогда-то и придет черед кончить Скопина, и все концы окажутся отрублены.
С трудом отвернувшись от спящего напарника, Ромин поглядел на свои руки — пальцы их скрючились, как будто он уже держал его за горло. Нет, рано, и нельзя так, прямо в купе.