Два солдата влезли в кузов, отогнали заключенных ближе к кабине, сели на лавки у заднего борта и направили стволы автоматов на сгрудившихся узников. Грузовик тронулся. Короткая темнота туннеля ворот, потом даже сквозь брезент пробился свет сильного зарева пожара. Трясло на брусчатке, потом куда-то повернули и остановились. Вся поездка заняла несколько минут.
Солдаты спрыгнули и откинули борт.
— Выходите! — скомандовал подбежавший к машине эсэсовец с перепачканным жирной сажей лицом. — Быстро, быстро!
Kpугом светло от зарева бушующего почти рядом пожара, гудело пламя, трещало дерево, пожираемое огнем, валил дым — удушливый, едкий, он щипал глаза, забивал дыхание.
Узники, настороженно осматриваясь, столпились около машины.
— Утром здесь должны ходить поезда, — перекрикивая гул пожара, на ломаном русском языке обратился к ним эсэсовец. — Надо хорошо работать. Кто будет пробовать бежать, расстрел на месте.
Грузовик уехал. Солдаты погнали заключенных к путям. Спотыкаясь об искореженные обломки вагонов и куски шпал, Семен вертел по сторонам головой: горели цистерны, вагоны, немцы на носилках вытаскивали обожженных и раненых, часто подкатывали санитарные машины.
Конвойные были хмуры и молчаливы — их угнетало зрелище разгрома станции. Они гнали заключенных к завалу на путях: наверное, придется его разбирать и оттаскивать в сторону обломки рухнувшего на пути станционного здания.
Видя работу советской авиации и поняв, что расправы с ними сегодня не будет, узники приободрились — так и надо проклятым гадам, пусть знают, что их всех ждет неминуемое возмездие! Не век же им пановать на порабощенной земле?!
Откуда-то сбоку вывернулся мужчина в промасленном ватнике, подбежал к старшему конвоя, мешая русские, польские и немецкие слова, принялся, размахивая руками, объяснять, что надо скорее освободить пути, чтобы мог ходить маневровый паровоз и оттащить горевшие цистерны за пределы станции.
"Появились носилки, обломки кирпича приходилось разбирать голыми руками, обдирая их до крови, растревоживая незажившие раны.